Тибетский лама

Глава 5. По ту сторону смерти

Старый Тсонг-тай умер. Он лежал, свернувшись калачиком, и, казалось, спал. Нам было очень грустно. Все в палате молчали. Мы были знакомы со смертью. Мы сталкивались со смертью и страданиями в течение всего дня, а иногда и в течение всей ночи. Как бы то ни было, старик Тсонг-тай был мертв.

Я посмотрел на его морщинистое загорелое лицо. Кожа была натянута на него, как бумага на рамку, как бечева парящего на ветру воздушного змея. Старый Тсонг-тай был благородным пожилым человеком. Я взглянул на его худощавое лицо, на его гордую голову и на редкую седую бороду. Много лет назад он был высокопоставленным служащим при дворе императора в Пекине. Затем началась революция, и старика погнала из столицы гражданская война. Так он попал в Чунцин, где устроился работать рыночным садовником, начав свою карьеру с самого начала, и ему удалось вырастить на бесплодной земле удивительные растения. Он был образованным стариком, с которым было приятно разговаривать. И вот теперь его голос смолк навеки, хотя мы и сделали все от нас зависящее, чтобы спасти его.

Его погубила тяжелая жизнь. Однажды утром, работая на своем поле, он потерял сознание и пролежал без движения многие часы, затем очнулся, но был не в силах позвать на помощь. Ему на помощь пришли тогда, когда было уже слишком поздно. Мы взяли его в свой госпиталь, и я пытался выходить его, моего друга. Теперь же я больше ничего не мог для него сделать. Мне оставалось лишь проследить за тем, чтобы его похоронили так, как он сам хотел бы этого, а также за тем, чтобы его пожилая супруга ни в чем не нуждалась.

Я с почтением закрыл его глаза. Эти глаза больше не будут озадаченно смотреть на меня, как было всякий раз, когда я задавал ему вопросы. Я убедился в том, что повязка вокруг его челюсти достаточно туга, и когда через некоторое время ее снимут, рот у него не откроется. Этот человек так часто успокаивал и воодушевлял меня, он так много рассказал мне о Китае и его истории. Как часто по вечерам, прихватив с собой какой-нибудь небольшой подарок, я отправлялся к старику на посиделки. Я накрыл его белой простыней и выровнял ее. Выл поздний вечер. В другой день я бы уже давно ушел из госпиталя, но в этот я находился у кровати больного больше семнадцати часов. Стараясь помочь ему, стараясь спасти его.

Пройдя мимо ярко освещенных витрин магазинов, я в темноте поднялся на вершину холма. Я прошел мимо последнего дома. Было облачно. Дул ветер, и в гавани, которая находилась внизу у основания холма, волны разбивались о пристань и покачивали речные суда.

Когда я шел по дороге в монастырь, ветер грустно завывал в соснах. Почему-то меня охватила дрожь. Мне стало очень страшно. Я не мог избавиться от мысли о смерти. Почему люди должны умирать в таких страданиях? Над головой у меня куда-то спешили, подобно деловым людям, облака, закрывая от меня луну. Однако иногда она показывалась, и тогда широкие полосы лунного света бороздили темные верхушки елей. Но затем облака опять сгущались, полосы света растворялись в жутком зловещем мраке. Я дрожал.

Идя по дороге, я слышал, как в тишине раздается звук моих шагов, и мне постоянно казалось, что за мной по пятам кто-то идет. Мне снова стало страшно. Я задрожал и поплотнее завернулся в свою мантию.

— Со мной что-то происходит, — сказал я себе. — Откуда это странное чувство? Ума не приложу.

Как раз в этот момент я подошел к повороту на небольшую тропинку, которая вела вверх по склону холма к ламаистскому монастырю. Я повернул направо, подальше от главной дороги. Некоторое время я шел по ней, затем вышел на небольшую поляну, на которой одно дерево, падая, повалило за собой еще несколько. Оно лежало на земле, тогда как другие нависали над ним под различными углами.

— Сяду-ка я здесь, передохну. Сам не знаю, что со мной творится, — сказал я сам себе.

С этими словами я свернул на поляну и нашел чистое место на стволе упавшего дерева. Сев на него, я обмотал накидку вокруг своих ног для того, чтобы защитить их от холодного ветра. Ночные шорохи, непонятные звуки и тихий треск веток где-то вдали — все это было жутким. У меня забегали мурашки по коже. И вдруг облака у меня над головой разошлись, и оттуда выглянула луна, заливая своим светом всю поляну. Стало светло, как днем. Мне казалось странным, что лунный свет может быть столь ярким, почти таким же, как солнечный. Мне стало не по себе, и я тревожно вскочил на ноги.

Неожиданно я заметил, что ко мне приближается человек. Он вышел на поляну с противоположной стороны. Я не мог поверить своим глазам — это был тибетский лама. Он подошел ко мне, и я увидел, что из его груди, стекая по мантии, струится кровь и что руки у него тоже все в крови. Он подошел ко мне, и я попятился, едва не споткнувшись о ствол лежащего дерева. Ноги у меня подкосились, и я сел на дерево.

— Лобсанг, Лобсанг, ты что, не узнаешь меня? — услышал я столь знакомый голос. Я медленно поднялся, протер глада и бросился навстречу ламе.

— Погоди, погоди! — остановил он меня. — Ты не должен прикасаться ко мне. Я пришел к тебе, чтобы попрощаться, ведь сегодня — мой последний день на земле. Скоро я отправлюсь в иные миры. Может, сядем и поговорим?

Ошарашенный, перепуганный, не в состоянии вымолвить ни слова, я снова сея на упавшее дерево. Над нашими головами проносились облака, на деревьях тихонько шелестели листья, а ночные птицы кружили во тьме в поисках добычи, не обращая на нас никакого внимания. Неподалеку от конца ствола, на котором мы сидели, появилось мелкое ночное животное. Оно попискивало и, шурша травой, искало себе корм.

Я сидел на одинокой, продуваемой ветром и освещенной луной поляне и разговаривал с духом своего наставника, ламы Мингьяра Дондупа, который пришел из потусторонней жизни поговорить со мной. Он сидел рядом со мной так, как это часто бывало в Лхасе. Я не мог коснуться его, потому что он находился на расстоянии нескольких ярдов от меня.

— Отправляясь из Лхасы, ты спрашивал меня, сколько лет я еще пробуду на земле. И вот теперь я покидаю землю. Прежде чем отправиться дальше, я решил повидаться с тобой.

Я смотрел на него. Это действительно был тот человек, которого я знал лучше всех. Я смотрел на него и — хотя и был весьма сведущ в таких вещах — не мог поверить, что сейчас он находится рядом со мной не во плоти. Мне казалось невероятным то, что это всего лишь дух, серебряная нить которого порвана, а золотая чаша — разбита. Он по-прежнему казался мне нормальным земным человеком — каким я его всегда знал.

На ламе была его обычная одежда: бледно-красного цвета ряса и золотистая накидка. Он выглядел уставшим, словно прибыл издалека и пережил по пути много невзгод. Я понял, что в течение многих лет он заботился о других в ущерб себе. “Как он бледен!” — подумал я.

Тут наставник немного повернулся в сторону, сделав одно из знакомых мне движений. При этом я увидел, что в спине у него торчит кинжал. Он немного повел плечами и снова сел лицом ко мне. Я замер от ужаса, когда понял, что кончик кинжала торчит из его груди, а по золотистой накидке стекает выступившая из раны кровь. Кровь я заметил на его одежде и руках с самого начала, однако только теперь, когда я посмотрел пристальнее, до меня дошло, что она значит. Руки были в крови, потому что он прижимал их к тому месту на груди, откуда торчал кончик кинжала. Меня бросило в дрожь и стало морозить. Посмотрев на меня и поняв мое состояние, он сказал:

— Я специально явился перед тобой, Лобсанг, в таком виде для того, чтобы ты мог увидеть воочию, что случилось со мной. Теперь, когда ты уже все знаешь, я верну себе прежний вид.

Пятна запекшейся крови вмиг исчезли. Произошла яркая вспышка света, и перед моим взором предстало видение невероятной красоты. Это была Сущность, ушедшая очень далеко по стезе духовного совершенствования. Это был человек, достигший состояния будды.

Затем его чистый, подобный колокольному звону голос зазвучал во мне — и не в физических ушах, а где-то в сознании. Это был невообразимо прекрасный, сочный, могущественный голос того, кто познал жизнь. Большую Жизнь.

— Времени у нас немного, Лобсанг, ибо я отправляюсь в путь, и сейчас меня ждут. Однако я решил перед отправлением повидаться с тобой, мой друг, мой спутник в этой жизни. Я пришел, чтобы воодушевить тебя и попрощаться до лучших времен. Лобсанг, мы так много разговаривали с тобой когда-то обо всем этом. Но все же я напомню тебе, что твой путь долог, тяжел и исполнен опасностей. Однако в конце концов тебя ждет впереди большая удача, несмотря на недоброжелательность и зависть людей Запада.

Довольно долго мы разговаривали о том, что не перескажешь. Мне было тепло и уютно, как в погожий полдень. Золотистое сияние освещало поляну ярче солнечного света. Я был исполнен подлинной Любви. И вот мой Наставник, мой возлюбленный лама Мингьяр Дондуп, поднялся на ноги. В этот момент я заметил, что его ноги не касаются земли. Он поднял руки у меня над головой, благословляя меня, и сказал:

— Я буду наблюдать за тобой, Лобсанг. Я буду помогать тебе по мере своих сил. Но знай, что твой путь нелегок, и впереди тебя ждут многие удары судьбы. И даже сегодня тебе предстоит пережить еще одно потрясение. Крепись, Лобсанг, и терпи, как ты терпишь уже многие годы. Мое благословение да пребудет с тобой!

Я поднял глаза, и он растворился прямо перед моим взором. Образ исчез, а вместе с ним и золотое сияние. Ночные тени, казалось, приблизились, и подул холодный ветер. Над головой у меня куда-то вдаль неистово неслись облака. Маленькие ночные существа шуршали и попискивали в траве. Где-то в чаще, в предсмертной агонии закричало животное, став жертвой ночного хищника.

Некоторое время я не мог прийти в себя и стоял, неуверенно оглядываясь по сторонам. Затем я повалился на землю рядом с упавшим деревом и зарыдал, уцепившись руками в мох. Некоторое время я не был самим собой, несмотря на то, что многое знал и прошел серьезный курс подготовки в монастыре. Затем до меня донесся голос изнутри:— Не падай духом, дорогой Лобсанг, не падай духом, ведь это еще не все, ведь за наши усилия нам воздадут сторицею. Это не конец, и все то, что будет, должно осуществиться.

Пошатываясь, я поднялся на ноги и привел в порядок свою одежду и мысли. Отряхнув от сора руки, я продолжил свой путь по тропинке вверх, к ламаистскому монастырю.

— Что есть смерть? — думал я. — Я сам был по ту сторону смерти и вернулся. Вот теперь мой Наставник ушел из мира навсегда. Ему больше не страшны земные бедствия и страдания. Он ушел, и я остался один, совсем один.

С такими мыслями в голове я вошел в монастырь. У входа я встретился с несколькими монахами, которые тоже только что вернулись, но по другой тропе. Ничего не видя перед собой, я протиснулся между ними, вошел в самый темный закоулок храма, где на меня с пониманием и состраданием взирали священные образы. Я всматривался в Свитки Древних — красные полотнища с китайскими иероглифами, написанными золотой краской. Я видел, как поднимается к потолку и лениво повисает там, словно небольшое облако, душистый дымок никогда не гаснущих благовоний. Я забился в самый дальний угол, в подлинно святое местo и услышал вновь:

— Не падай духом, дорогой Лобсанг, не падай духом, ведь это еще не все, ведь за наши усилия нам воздадут сторицею. Это не конец, и все то, что предстоит, должно осуществиться. Не падай духом.

Я сел в позу лотоса и погрузился в медитацию о прошлом и будущем. Сколько я просидел так, я не знаю. Казалось, мой мир рассыпается вокруг меня на куски. Неприятности окружали меня со всех сторон. Вот и мой Наставник оставил этот мир. Однако он сказал мне: “Это не конец. Все это должно случиться”.

Вокруг меня монахи занимались своими обыденными делами: подметали, готовили храм к богослужению, возжигали новые благовония, пели мантры. Однако ни один из них не помешал мне в моем горе, когда я одиноко сидел в углу храма.

Ночь подходила к концу. Монахи готовились в утренней службе. Эти китайские монахи в черных мантиях и с гладко выбритыми головами, на которых благовониями были выжжены особые отметины, казались мне подобными бликам в мерцающем пламени масляной лампы. Священник храма, на голове у которого была корона с пятью ликами Будды, прошел мимо меня, распевая сутру. Зазвонили колокольчики, возвещавшие о начале богослужения. Медленно поднявшись на ноги, я неохотно направился к Настоятелю. С ним я обсудил происшедшее и попросил у него разрешения не присутствовать на утренней службе в храме. Я сказал, что разбит горем и не хочу давать о нем знать другим молящимся.

— Это не так, брат мой, — ответил он, — у тебя есть повод для того, чтобы радоваться. Ты был по ту сторону смерти и вернулся оттуда, а сегодня ты встретился со своим Наставником и получил живое доказательство его состояния будды. Брат, ты не должен горевать, ведь вы с ним простились ненадолго. Останься на богослужении, брат, и возрадуйся. Ведь ты видел то, что дано видеть немногим.

“Я действительно много знаю, — думал я. — Я знаю, в частности, что смерть на земле есть рождение в Большую Жизнь. Я знаю также, что смерти не существует и что мы живем в Мире Иллюзий, и что наша подлинная жизнь начинается только после смерти. Ведь умирая, мы просто покидаем эту кошмарную сцену, эту землю, которая является всего лишь школой, куда мы пришли, чтобы подучиться. Смерть? Нет такой вещи. Почему же я так страдаю?”

Ответ пришел ко мне даже раньше, чем сформулировался вопрос. Я страдаю из-за собственного эгоизма, ведь я потерял человека, которого любил, и он теперь ушел туда, где я не могу с ним больше встретиться. Если я страдаю, значит, я и вправду эгоистичен, ведь этот человек ушел в прекрасные миры, и о нем не стоит беспокоиться. Я же по-прежнему привязан к этой грешной земле, оставлен здесь дерзать, страдать и выполнять задачу, которая является целью моей жизни. Подобно этому ученик школы учится в ней до тех пор, пока не сдаст выпускной экзамен. Затем, приобретя знания, он возвращается в большой мир для того, чтобы жить по-новому. Я эгоистичен, потому что хочу удержать моего возлюбленного Наставника на этой ужасной земле с тем, чтобы одному мне от этого было лучше.

Смерть? Ее нечего бояться. Нам следует бояться жизни, в течение которой мы можем совершить множество ошибок.

Нам не нужно бояться смерти. Ведь это всего лишь переход в Большую Жизнь. Нам не нужно бояться ада, потому что в действительности такого места нет, так же, как и не будет никогда никакого Страшного Суда. Человек сам себя судит, и не может быть более страшного обвинения, чем то, которое человек сам предъявляет своим слабостям и недостаткам, когда выходит за пределы земной жизни. Тогда ложность его системы ценностей становится ему очевидной, ведь он постигает Истину.

Поэтому Ты, если боишься смерти, внемли гласу того, кто был по ту ее сторону и вернулся. Смерти нечего бояться. Нет никакого Страшного Суда, если Ты сам не устроишь его себе. Нет никакого ада. Каждый, что бы он ни сделал и кем бы он ни был, имеет шанс. Никто никогда не погибает. Нет столь плохого существа, чтобы ему было отказано в еще одной попытке. Мы боимся смерти других, потому что она лишает нас возможности наслаждаться их присутствием. Мы боимся ее, потому что эгоистичны и думаем о своей собственной не сталь уж отдаленной смерти, которая представляется нам уходом в Неизвестное — то, чего мы не знаем и поэтому опасаемся.

Однако смерти нет, есть лишь рождение в Большую Жизнь. Когда-то в прошлом этому учили все религии: смерти — нет, есть лишь рождение в Большую Жизнь. Однако поколение за поколением жрецы искажали подлинное содержание учения до тех пор, пока не дошли до того, что пугают теперь людей сказками об аде. Все это они делают для того, чтобы получить власть над людьми.

— Мы — священники, — говорят они. — У нас ключи от врат рая. Подчиняйтесь нам, а то мы упечем вас в ад.

Однако я побывал по ту сторону смерти и вернулся, как и многие другие ламы. Мы знаем истину. Мы знаем, что у каждого есть надежда. Что бы человек ни сделал, каким бы виноватым он себя ни чувствовал, он должен продолжать жить и не терять надежду.

— Поприсутствуй на богослужении, брат мой, — попросил меня настоятель монастыря, — и расскажи мне, что ты сегодня видел.

Мне очень не хотелось оставаться в храме. Это было для меня настоящим испытанием. Я был разбит горем. Мне было невыносимо тяжело даже медитировать, сидя в своем углу. И все же я вернулся туда.

Так прошел этот ужасный вечер, в течение которого минуты тянулись, как часы, а часы — как дни, и мне казалось, что он никогда не закончится. Монахи входили в храм и выходили из него. Вокруг меня совершались всевозможные ритуальные действия, однако я оставался наедине со своими мыслями, цепляясь за прошлое, опасаясь будущего.

Однако в этот день мне было не суждено досидеть до начала полуночного богослужения. Как предупреждал меня ранее мой наставник, лама Мингьяр Дондуп, в этот вечер я должен был пережить еще один удар судьбы, ужасный удар. Я медитировал в своем уголке храма, мысленно обращаясь то к прошлому, то к будущему. Около одиннадцати часов вечера, когда на время все монахи удалились, я увидел, что ко мне приближается человек. Это был старый-старый лама из Лхасы, один из представителей элиты, живой будда, которому уже недолго оставалось ходить по земле. Он появился из глубокой тени, куда не проникает свет масляных ламп. Когда он приблизился ко мне, я заметил вокруг него тусклое голубоватое сияние, которое над головой становилось желтым. Он подошел ко мне с вытянутыми перед собой руками, держа их ладонями вверх.

— Сын мой, сын мой, у меня грустная весть для тебя, — сказал он. — Высочайший, наш 13 Далай-Лама, последний представитель своей линии вскоре должен покинуть этот мир.

Старик-лама, посетивший меня, сообщил, что приближается конец этого земного воплощения Далай-Ламы и что вскоре он должен будет на время покинуть нас. Он сказал, что мне следует поторопиться с возвратом в Лхасу с тем, чтобы еще успеть повидаться с ним. Он сказал мне об этом, а затем добавил:

— ТЫ должен поторопиться. Не теряй ни минуты. Тебе следует отправиться в дорогу прямо сейчас, ночью.

Он посмотрел на меня, и я поднялся на ноги. Однако после этого он сразу же исчез, вернувшись в затененный угол. Духа старого ламы больше не было поблизости. Он улетел к своему телу, которое все это время не покидало храма Джо Кант в Лхасе.

События следовали одно за другим слишком стремительно — трагедия за трагедией, несчастье за несчастьем. Происходящее не укладывалось у меня в голове. Судьба действительно не щадила меня. Когда-то меня учили тому, что такое жизнь и что такое смерть. Меня учили не проявлять никаких эмоций при столкновении со смертью, но как я мог не проявлять эмоций, когда мои самые добрые друзья умирали один за другим? Можно ли в такой ситуации остаться бессердечным, бесстрастным, незадетым? Можно ли при этом не проявить человеческих чувств? Ведь я любил всех этих людей. И я узнаю в течение одного дня, что все они — старик Тсонг-тай, мой наставник — лама Мингьяр Дондуп — и 13 Далай-Лама — умерли или находятся при смерти. Двоих из них уже нет, а третий… кто знает, сколько ему еще отмерено? Возможно, несколько дней. Я должен торопиться, думал я. Я повернулся и вышел из центральной части храма в ту его служебную часть, где находилась комната настоятеля. Однако не успел я в нее войти, как до меня донесся какой-то шум, а затем звук падения. Я поспешил в направлении звука.

Оказалось, что еще один тибетский лама. Джерси, приехавший не из Лхасы, а из Чамбо, тоже получил только что телепатическое сообщение из Тибета от другого ламы. Ему тоже велели покинуть Чунцин и вернуться в Тибет в качестве моего спутника. Это был человек, который изучал устройство автомобилей и других видов современного транспорта. Однако он слишком поторопился. Как только посланец из Тибета исчез, он вскочил и побежал по коридору в направлении комнаты настоятеля. Но на одном из поворотов коридора какой-то нерадивый монах пролил масло. Лама, который должен был стать моим спутником, поскользнулся на нем и тяжело упал. В результате падения и удара о пол он сломал себе руку и ногу. Подоспев к месту происшествия, я увидел, что он лежит, тяжело дыша, а из открытой раны торчит конец сломанной кости.

Настоятель тоже вышел на шум из своей комнаты.

Вместе с ним я склонился над пострадавшим братом. Настоятель держал его за плечи, пока я, оттягивая кисть упавшего, возвращал сломанную кость на место. Затем я велел принести лубки и повязки. Вскоре Джерси был перевязан по всем правилам — и рука, и нога. С ногой, правда, пришлось сложнее, потому что кость в ней была сломана в нескольких местах, и нам пришлось отнести пострадавшего в келью и уже там оказать ему помощь. Затем я оставил его на попечении других.

Потом мы с настоятелем отправились в его комнату, и я поведал ему о том сообщении, которое получил из Тибета. Я описал ему свое видение, и он согласился, что мне следует срочно отправляться в путь. Было решено, что я безотлагательно выеду из монастыря. Настоятель тут же послал одного из монахов на лошади в Чунцин с особым заданием. Я задержался на несколько минут, чтобы поесть и взять себе еды на дорогу. Прихватив в собой также несколько одеял и смену одежды, я вышел из монастыря и направился вниз по тропинке в сторону большой дороги. Я прошел мимо поляны, где в этот вечер в последний раз встретился со своим наставником, ламой Мингьяром Дондупом. Я шел и чувствовал глубокие человеческие эмоции, которые мне приходилось сдерживать, чтобы не потерять бесстрастный вид, приличествующий ламе. Так я пришел к концу тропинки в том месте, где она сливается с главной дорогой. Как мы и договорились с настоятелем, здесь я остановился и стал ждать.

На холме у меня за спиной я услышал звук бронзовых гонгов, которые возвещали о начале полуночного богослужения. Звон серебряных колокольчиков перемежался мелодиями, исполняемыми на флейтах и трубах. Вскоре из темноты ночи донесся гул мощного мотора, а далекие холмы осветил серебристый луч фар. Быстроходная легковая машина подкатила ко мне и остановилась рядом, взвизгнув тормозами.

— Достопочтенный Лобсанг Рампа, машина в вашем распоряжении, — сказал шофер. — Разворачиваемся?

— Нет, — ответил я, — поедем в долину, а затем повернем налево. — И я вскочил в кабину.

Специальное поручение, с которым настоятель отправил монаха в Чунцин, состояло в том, чтобы нанять там эту машину. Автомобиль был действительно очень хорошим. Это был большой черный американский монстр. Я сидел рядом с шофером, и мы сквозь темноту мчались по дороге в Ченгту — городок, находившийся миль за двести от Чунцина. Лучи от фар метались перед нами, как два больших светящихся призрака. Они освещали выбоины на дороге и деревья на обочинах. Причудливые тени, отбрасываемые окружающими предметами, казалось, хотели, чтобы мы ехали все быстрее и быстрее, но все же никогда не догнали их. Эжен был хорошим водителем. Чувствовалось, что он опытен и может вести машину долго, не подвергая пассажиров риску. Мы ехали очень быстро и едва могли разглядеть что-то по сторонам — все вокруг сливалось в одно большое размытое пятно. Я откинулся на спинку сиденья и думал, думал.

У меня в голове вертелись мысли о моем возлюбленном наставнике, ламе Мингьяре Дондупе, о том, как он обучал меня, и о том, как много он сделал для меня. Этот человек значил для меня больше, чем мои собственные родители. Кроме того я думал о своем возлюбленном повелителе, 13 Далай-Ламе, последнем в своей линии. Его считали последним, потому что, согласно древнему Пророчеству, вскоре после его смерти в Тибете должен был воцариться новый общественный строй. Так и произошло. В 1950 году китайские коммунисты начали вторжение в Тибет, но коммунистическая третья колонна действовала в нем задолго до этого. Тогда, в 1933 году, я думал обо всем этом, потому что знал о неизбежности такого поворота событий. В действительности я узнал обо всем этом задолго до 1933 года — когда познакомился с Пророчеством, в точном соответствии с которым происходили все эти перемены.

В темноте мы проехали двести миль и прибыли в Ченгту, где заправились бензином, отдохнули десять минут и перекусили. И снова в дорогу. Нам предстояло проследовать в темноте еще сто миль от Ченгту до Яана. Там нас встретила утренняя заря. С первыми проблесками солнца на востоке дорога кончилась, и дальше машина везти меня не могла. Я зашел в местный ламаистский монастырь, в котором уже получили телепатическое известие о моем скором прибытии. Здесь меня ждала оседланной хорошая лошадь, она била копытом землю, но у меня не было времени приноравливаться к ней. Я вскочил на нее и почувствовал, что лошадь понимает всю важность моей миссии и сделает все от нее зависящее, чтобы я прибыл в Тибет вовремя. Конюх передал мне в руки узду, и я понесся вдаль, поднимаясь на горные перевалы и спускаясь в долины, отделявшие Китай от Тибета. Шоферу предстояло вернуться в Чунцин на комфортабельной скоростной машине, а мне нужно было скакать в высоком деревянном седле все дальше и дальше, меняя по пути лошадей. Поскольку я не мог терять ни минуты, после изнурительного многочасового переезда мне каждый раз давали в местном ламаистском монастыре свежего скакуна, который нес мета дальше.

Не стоит вспоминать все трудности, которые выпали тогда на долю одинокого всадника. Не стоит сейчас описывать переправу через реку Янцзы и подъем на перевал Верхний Сальвин. Я все скакал и скакал вперед. Я невероятно устал в пути, однако вернулся в Тибет вовремя. После очередного поворота на горной дороге перед моим взором вдруг открылись золотые купола Поталы. Я смотрел на купол усыпальницы Далай-Ламы, где почивали останки его многих тел, и думал, что вскоре к ним прибавиться еще одно.

Я скакал дальше и вновь пересек Счастливую Реку. Однако в этот раз она не была такой счастливой, как когда-то. Когда мое стремительное и изнурительное путешествие подошло к концу, я узнал, что торопился не зря. Я принял участие во всех традиционных церемониях, и притом играл в них одну из главных ролей.

В эти дни произошел еще один неприятный случай. Время от времени я сталкивался в храме с одним иностранцем, который хотел, чтобы все на него обращали внимание. Ему казалось, что мы все — дикари, а он — цивилизованный человек и поэтому вправе указывать нам, что нужно делать. Он везде совал свой нос и хотел быть в центре внимания. Поскольку я не мог этого выносить, он даже попытался подкупить меня и моего друга, предлагая взять его часы! Этот номер не прошел, и с тех пор он стал относиться ко мне враждебно и делать все для того, чтобы досадить и помешать мне. Однако об этом можно было бы и не упоминать, если бы не подтверждалась еще раз правильность слов моих учителей. Они неоднократно говорили мне, что меня всю жизнь будут преследовать недоброжелатели.

В эти дни мне пришлось очень нелегко. Я не буду здесь описывать, чего стоило пережить одни лишь церемонии погребения Далай-Ламы. Скажу лишь, что его тело было мумифицировано в соответствии с традиционными методами. Затем в усыпальнице его усадили в позе лотоса лицом на юг, как того требовала традиция. Время от времени его голова поворачивалась на восток. Многие рассматривали это как сигнал, доходящий до нас из потустороннего мира. Мы поняли, что должны ожидать перемен, надвигающихся с востока. И действительно, вскоре оттуда пришли в Тибет китайские оккупанты. Значит, этот поворот головы на самом деле был знаком, предостережением. Если бы мы только могли как-то предотвратить надвигающееся бедствие!

Я вновь побывал в доме своих родителей. Старый Тзы умер. Многие мои знакомые сильно изменились. Все выглядело чужим. Я больше не чувствовал себя здесь как дома. Я был всего лишь странствующим ламой, который на время приехал из Китая для того, чтобы провести несколько церемоний в храмах Лхасы. Меня попросили задержаться, чтобы повидаться с родителями. Через некоторое время меня провели к ним. Наш разговор был натянутым, в нем чувствовалось напряжение. Я был теперь уже не членом семьи, а посторонним человеком. Однако я был все же не совсем посторонним человеком, потому что мой отец пригласил меня проследовать за ним по внутренние покои своего дома. Там он достал из сейфа нашу Родословную Книгу и аккуратно развернул ее золотой переплет. Не говоря ни слова, я записал свое имя в том месте, где была последняя запись. Я указал свое звание и медицинскую квалификацию. Затем Книгу торжественно закрыли и водрузили обратно в тайник, находящийся под полом комнаты. Мы вместе вернулись обратно в комнату, где нас ждали мать и сестра. Я распрощался с ними и ушел. Во дворе конюх ждал меня с лошадью. Я вскочил на нее и в последний раз проехал через ворота родительского дома.

С тяжестью на сердце я свернул на Лингхорскую дорогу и направился в сторону Мензеканга — самого крупного в Тибете госпиталя. Когда-то я работал здесь и вот теперь решил навестить тучного старого монаха Чинробнобо, который заведовал госпиталем. Я хорошо знал его. Это был приветливый пожилой человек, который многому научил меня, когда я проходил у него практику после окончания медшколы на Железной Скале. Он пригласил меня в свою комнату и стал расспрашивать о китайской медицине.

— Китайцы утверждают, что первыми начали использовать акупунктуру и прижигание, однако я уверен, что это не так, — сказал я ему. — Мне известны старые предания, которые гласят, что эти средства лечения пришли в Китай из Тибета много веков назад.

Он проявил немалый интерес к моим словам о современных исследованиях как в Китае, так и на Западе, к вопросу о том, почему эти средства обладают исцеляющим эффектом, очевидным для многих.

Акупунктура представляет собой особый метод лечения укалыванием разных частей тела очень тонкими иголочками. Они должны быть такими тонкими, чтобы пациент вообще не ощущал боли. Эти иглы втыкают в особые точки тела, и это вызывает исцеляющий эффект. В настоящее время используются иглы из радия, воздействие которых удивительно, однако в течение столетий на Востоке с неменьшим успехом применяли иглы из других материалов.

Кроме того, мы пользуемся прижиганием. Этот метод предполагает приготовление специальных сухих смесей различных трав и веществ. Смесь зажигают и в тлеющем виде подносят близко к коже, вследствие чего целительные компоненты смеси оказывают на организм лечебный эффект. Эти два метода используются уже очень давно, однако до сих пор никому не удалось установить, в чем именно состоит причина их воздействия на организм.

Я еще раз побывал в большом хранилище, где собрано великое множество различных тибетских трав. Мне сказали, что их здесь не меньше шести тысяч. Большинство из них в Китае и во всем остальном мире просто неизвестны. Татура, например, представляет собой корень дерева, обладающий сильными обезболивающими свойствами. Он может глубоко усыпить человека на двадцать четыре часа, и если его предписывает опытный специалист, у пациента не возникнет никаких побочных эффектов. Я слушал рассказы моего старого друга и, несмотря на то, что был знаком с китайской и западной медициной, не мог найти ни одного изъяна в старой тибетской традиции исцеления с помощью трав. Эта традиция за многие века зарекомендовала себя очень хорошо.

Следующую ночь я спал на своем старом месте, как и в те дни, когда проходил курс обучения в монастыре. Вся окружающая обстановка напоминала мне о прошлом. Сколько воспоминаний вызывал вид каждого камешка! Утром, когда уже рассвело, я поднялся на высочайшую точку Железной Скалы и посмотрел оттуда на Поталу, Змеиную Вершину, Лхасу и великолепную панораму окружающих ее гор со снежными вершинами. Долго я смотрел на все это, а затем отправился в мед-школу, попрощался со своими друзьями и взял мешок с тсампой. Свернув свои одеяла и скромные пожитки, я оседлал лошадь и направился вниз по склону холма.

Когда я спустился в долину, солнце скрылось за черной тучей. Проходя через деревню Сьо, я встречал людей, которые съехались отовсюду для того, чтобы поклониться Потале. Предсказатели судьбы выкрикивали свои Пророчества. Продавцы различных мазей и настоек живо торговали своим товаром. После недавних церемоний на Священной Дороге по-прежнему толпились купцы, торговцы, горожане и нищие. Мимо меня прошел в направлении Западных Ворот караван Яков, груженный товарами для лхасского рынка. Я остановился и глядел, думая, что больше никогда не увижу всего этого, и почувствовал боль в сердце.

Внезапно ко мне сзади кто-то подошел.

— Приветствую вас, достопочтенный врач-лама, — произнес знакомый голос.

Я обернулся и узнал одного из “вскрывающих тела”, который в прошлом много помогал мне. Помнится, тогда по приказу 13 Далай-Ламы этот человек занимался со мной анатомией. Тогда у нас ушло много времени, чтобы добиться разрешения нарушить старую традицию, согласно которой тела нельзя было вскрывать. Однако, поскольку я занимался по специальной программе, мне разрешили вскрывать трупы под руководством этого человека. Я тепло приветствовал его, радуясь, что хоть кто-то в этой толпе знаком мне.

— Занятия с вами незабываемы, — сказал я ему. — Ведь вы тогда обучили меня таким вещам, о которых не знают даже в медицинском колледже в Чунцине.

Он был очень польщен моими словами и показал мне язык, как это делали когда-то слуги в знак преданности своим хозяевам. Не оборачиваясь он отошел в сторону, как требовала в таких случаях традиция прощания, и затерялся в толпе возле Ворот.

Еще несколько мгновений я постоял рядом со своей лошадью, глядя на Поталу и Железную Гору, а затем отправился дальше между деревьями в сторону моста через реку Кии. Земля здесь зеленела от хорошо орошаемой травы. Это был рай на высоте 12000 футов над уровнем моря, окаймленный со всех сторон горами, которые вздымались к небу на высоту еще 6000 футов. Буквально на каждом повороте здесь находился большой или маленький ламаистский монастырь, а на неприступных скалах иногда можно было увидеть одинокие хижины монахов. Постепенно дорога становилась все более крутой, то поднимаясь на перевал, то спускаясь с него. Моя лошадь была отдохнувшей, сытой и ухоженной. Ей хотелось скакать побыстрее, но я сдерживал ее. На моем пути встречались торговцы и монахи. Они удивленно поглядывали на меня, потому что я отступил от традиции и путешествовал один. Так дорога занимала меньше времени. А вот мой отец, например, никогда не отправлялся в путь без огромной свиты сопровождающих. Это приличествовало его социальному статусу, однако я принадлежал современному миру. Вот почему многие встречные взирали на меня с недоумением, в том числе и знакомые, которые приветствовали меня. В конце концов моя лошадь поднялась на перевал. Возле дороги я заметил целую кучу камней. Я понял, что с этого места в последний раз взгляну на Лхасу. Я слез с лошади, спутал ее и долго смотрел вдаль, на родной город.

Небо было необычайно синее. Глубину этому цвету придает высота над уровнем моря. Белоснежные облака лениво плыли у меня над головой. Горный ворон сел рядом со мной и поклевал мою мантию. Следуя традиции, я добавил еще один камень к огромной куче камней возле дороги. Эти камни стаскивали сюда путники в течение столетий, потому что это было место, с которого человек бросал первый и последний взгляд на Священный Город.

Передо мной открывался вид на Поталу, стены которой, начиная от основания, были наклонены вовнутрь. Окна тоже сужались кверху, что создавало особый эффект. Потала выглядела как здание, возведенное самими богами. Мой монастырь Чакпори стоял еще выше Поталы, но не довлел над ней. Еще дальше я заметил позолоченные крыши Хо Канга, храма, который был построен тринадцать веков назад. Его окружали крыши административных зданий. Я видел, где проходит главная дорога, где расположены пруды, ивовая роща, Змеиный Храм. Вдалеке красовались зеленые островки парка Норбу Линга и садов Далай-Ламы, раскинувшихся на побережье реки Кьо Чу. Ярче всего сверкали позолоченные купола Поталы. Они отражали солнечные лучи и рассеивали их во все стороны, заставляя сверкать всеми цветами радуги. Там, под этими куполами, покоятся останки тел Далай-Ламы. Монумент, возведенный в честь тринадцатого, был самым высоким и достигал в высоту не менее семидесяти футов. Он был высотой с трехэтажный дом. На его позолоту ушла тонна чистейшего золота. Внутри этого святилища были высечены великолепные узоры, там хранились оставшиеся от их владельца серебряные и золотые украшения и драгоценности, возложенные к ногам безжизненного тела. Теперь Тибет остался без Далай-Ламы. Последнее его воплощение закончилось, а новое, как сообщало Пророчество, будет служить захватчикам, будет рабом коммунистов.

По краям долины находились огромные ламаистские монастыри: Дрепунг, Сера и Ганден. Почти полностью закрытый высокими деревьями, вдали виднелся белый с золотым Нечунг, Оракул Лхасы, Оракул Тибета. Дрепунг выглядел отсюда кучей рисовой соломы, рассыпанной по горному склону. Монастырь Сера известен также как Плетень Дикой Розы и Сад Блаженных. Я смотрел на них с перевала и вспоминал те времена, когда находился в их стенах. Каждый из них тогда казался мне изнутри небольшим городком.

Я рассматривал также многочисленные меньшие ламаистские монастыри, разбросанные по всей долине, на горных склонах и в небольших рощах. Моему взору открывалось также множество уединенных жилищ отшельников, приютившихся в самых труднодоступных местах. Мысленно я входил в их кельи, где эти люди жили в одиночестве многие годы, питаясь очень скромно, один раз в несколько дней. Возможно, кто-то из них заточил себя на всю жизнь в темноте, больше никогда не рассчитывая выйти в мир в физическом теле. Все его усилия теперь были устремлены на совершенствование астрального тела, которое давало ему возможность, не выходя за пределы своей пещерки, посещать неописуемо великолепные миры.

Мой взгляд скользил по долине. Я проследил весь путь течения Счастливой Реки, которая петляла по заболоченной местности, то прячась за небольшие группы деревьев, то появляясь опять на открытых местах. Я присмотрелся и увидел дом своих родителей — огромное имение, которое никогда по-настоящему не было для меня родным домом. Я увидел многочисленных путников, бредущих пешком и едущих на лошадях по серпантинам горных дорог. Затем от одного из ближайших монастырей ветер донес до меня звуки гонга и труб. Мне перехватило горло, и сжалось сердце. Переносить это я был больше не в силах. Я повернулся, вскочил на лошадь и поскакал — навстречу неизвестному.

По мере того как я продвигался вперед, окружающая местность становилась все более дикой и необитаемой. Я проезжал через леса и песчаные перевалы, через уютные долины и скалистые возвышенности. Мне случалось продвигаться по ущельям, в которые с гор стекала вода. Здесь был слышен лишь звук падающей воды, которая обдавала меня с головы до ног фонтанами брызг.

Я продвигался вперед, останавливаясь на ночь в ламаистских монастырях, как и в прошлый раз. Однако теперь я был еще более желанным гостем, потому что мог подробно рассказать о прошедших в Лхасе траурных церемониях, и притом не как посторонний наблюдатель, а как одно из главных действующий лиц. Все мои слушатели сходились в том, что закончилась целая эпоха в жизни Тибета, и мы теперь вступаем в более тяжелые времена. Везде мне давали в дорогу еду и отдохнувших лошадей. После многих дней путешествия я прибыл в Яан, где, к моей радости, меня ждал шофер Джерси со своей машиной. Случилось так, что до старого настоятеля в Чунцине дошли слухи о моем скором возвращении, и он заблаговременно выслал за мной машину. Это было очень приятно, потому что я очень устал от верховой езды в испачкал в пути свою одежду. С каким удовольствием я взирал на эту блестящую современную машину! Теперь она доставит меня в Чунцин за считанные часы, на что при обычном путешествии мне понадобилось бы не меньше недели.

Итак, я расположился в машине и еще раз мысленно поблагодарил настоятеля за то, что он проявил обо мне такую воистину дружескую заботу. Теперь я мог провести остаток своего изнурительного путешествия из Лхасы в Чунцин в комфортабельном автомобиле. Вскоре мы уже мчались по дороге в Чангту. Там мы переночевали. Нам незачем было спешить в Чунцин, поэтому мы проведя ночь в местном монастыре. Утром, прогулявшись по городу и сделав некоторые покупки, мы отправились дальше по дороге в Чунцин.

Одетый в одни лишь синие штаны мальчик с раскрасневшимся от жары лицом налегал на плуг, когда на полной скорости мы проезжали мимо. Плуг тянул огромный буйвол. Он и мальчик месили грязь, чтобы переворачивать пласты земли там, где впоследствии будет посажен рис. Мы неслись вдаль, а над нашими головами кружились и кричали птицы, вычерчивая в воздухе удивительные траектории. Казалось, что они так же, как и мы, радуются жизни.

Вскоре мы уже подъезжали к пригородам Чунцина, Мы ехали вдоль дороги, окаймленной со всех сторон серебристыми эвкалиптами, липами и соснами. Наконец мы остановились у небольшой дороги, ведущей в моему монастырю. Я выбрался из машины и продолжил путь, пешком. Снова проходя мимо той поляны, на которой я сидел на стволе упавшего дерева и разговаривал с моим наставником, ламой Мингьяром Дондупом, я увидел, что все деревья на ней по-прежнему находятся в тех же положениях, что и тогда. Одно из них лежало, а другие были наклонены под разными углами. Свидетелем скольких памятных событий с тех пор я стал! Некоторое время я стоял на поляне, глубоко задумавшись, а затем продолжал свой путь к монастырю.

На следующее утро я отправился в Чунцин. Жара стояла просто невыносимая. Воздух был удушливым, и казалось, что он расплывается прямо перед глазами. Не только рикши, тянувшие повозки по улицам города, но и их пассажиры — все выглядели словно обваренными в кипятке. Я же, вернувшийся с прохладных просторов Тибета, вообще чуть было не умер. Однако, поскольку я был ламой, мне нужно было держать себя в руках и показывать пример остальным. На улице Семи Звезд я встретил Хуанга, который деловито занимался покупками. Я приветствовал его как старого друга.

— Хуанг, почему в городе так много людей? — спросил я его через некоторое время.

— Как почему? Разве ты не знаешь, Лобсанг? — удивленно произнес он. — Многие бежали сюда из Шанхая. Он находится под угрозой захвата японской армией, и поэтому многие торговцы закрывают свои лавки и перебираются в Чунцин. Я слышал, что даже некоторые учебные заведения серьезно подумывают о том, чтобы эвакуироваться сюда. О, кстати, хорошо, что вспомнил, — продолжал он, — у меня есть важное сообщение для тебя. Генерал (а ныне уже маршал) Фенг Юшианг желает повидать тебя. Он просил меня передать это тебе. Встреться с ним как можно скорее.

— Обязательно, — ответил я. — А как насчет тебя? Ты пойдешь со мной?

Хуанг сказал, что пойдет. Мы продолжали лениво бродить по городу вместе, делая покупки. Лениво — потому что было слишком жарко, чтобы можно было заниматься чем-нибудь поспешно. Затем мы вернулись в монастырь. Через час или два мы направились к генеральскому дому, который находился рядом с одним из храмов. Хуанг решил подождать во дворе, пока я буду в доме. Генерал рассказал мне многое о японцах и о том бедствии, которое надвигается на Китай. Он поведал, что согласно постановлению Комитета по международной безопасности в Шанхае производится набор добровольцев для поддержания порядка в городе. Однако в него поступают только бандиты и бродяги, никак не заинтересованные в поддержании порядка.

— Близится война, Лобсанг, — сказал он, — знай, что близится война. Мы нуждаемся во врачах, которые способны оказывать медицинскую помощь. Но больше всего нам нужны врачи-пилоты. Скоро они окажутся в центре событий.

Он предложил мне поступить на службу в китайскую армию и дал понять, что там я смогу летать столько, сколько моей душе будет угодно.

Генерал был крупным мужчиной ростом свыше шести футов, с широкими плечами и огромной головой. В прошлом он много раз принимал участие в боевых действиях. И вот теперь, пока японцы не вторглись в Китай, он даже не думал, что ему когда-нибудь снова придется побывать в бою. Он также был поэтом и не случайно жил возле храма Созерцания Луны. Он мне нравился, потому что был человеком проницательным и мудрым. С такими всегда приятно иметь дело.

Генерал рассказал мне, что японцы воспользовались для вторжения в Китай ими же самими подстроенным предлогом. Японцы заявили, что от рук китайцев якобы погибли несколько их монахов, которые в действительности пострадали в результате несчастного случая. Прежде всего японские власти потребовали от мэра Шанхая, чтобы он отменил пошлины на ввозимые из Японии товары, распустил Ассоциацию Национального Спасения, арестовал лидеров движения против продажи на китайском рынке японских товаров и выплатил компенсацию за погибших монахов. Принимая во внимание превосходство японцев в боевой силе и желая сохранить порядок в стране, 28 января 1932 года глава муниципалитета принял ультиматум японцев. Однако в эту же ночь в 22.30 по местному времени, когда мэр уже начал действовать в соответствии с ультиматумом, японские морские пехотинцы вторглись в город и захватили несколько улиц, положив тем самым начало новой войне. Все это было ново для меня. Я ничего не знал о таком повороте событий, потому что был очень далеко.

Во время разговора в комнату вошел монах, одетый в темно-серую мантию, и сказал, что прибыл Высший Настоятель Тай Шу и что мы должны с ним встретиться. Я рассказал ему о событиях, связанных со смертью почтенного 13 Далай-Ламы. Ведь я был в Тибете, когда они там происходили. Он в свою очередь рассказал мне о той опасности, которая нависла над Китаем.

— Мы не боимся быть оккупированными, — сказал он. — В первую очередь страшны последствия войны, разруха в стране и страдания мирных жителей.

Они вдвоем стали уговаривать меня поступить на службу в китайскую армию и послужить тем самым благородному делу. Затем последовал неожиданный поворот.

— Вы должны отправиться в Шанхай, — сказал генерал. — Ваши навыки и знания там сейчас нужны больше всего. Я направлю туда же и вашего друга. По Ку. Все необходимые приготовления уже сделаны, теперь остановка лишь за вашим и его согласием.

— В Шанхай? — переспросил я. — По-моему, это ужасное место. Думаю, что там мне придется очень трудно. Однако я знаю, что должен отправиться туда, поэтому я принимаю ваше предложение.

Мы разговаривали еще долго, пока нас не окутали вечерние тени и солнечный день не сменился сумерками.

В конце концов мы решили расходиться. Я встал и вышел во двор дома, где стояла одинокая пальма. От летней жары ее листья увяли, обвисли и приобрели коричневый оттенок. Хуанг терпеливо ждал меня во дворе, удивляясь, почему моя аудиенция так затянулась. Увидев меня, он поднялся. Мы молча направились вниз по тропе, пройдя по маленькому каменному мостику над глубокой пропастью. Мы шли обратно в наш монастырь.

Перед поворотом на тропинку, ведущую к монастырю, лежал большой камень. Мы взобрались на него и долго смотрели на реку. Речной транспорт был весьма загружен работой в эти дни. Небольшие пароходики плавали туда-сюда по реке. Из их труб валили клубы дыма, которые ветер подхватывал и развевал, как черные знамена. Да, сейчас здесь явно намного больше пароходов, чем до моего отправления в Тибет, думал я. С каждым днем беженцев становилось все больше и больше. Это были предусмотрительные люди, которые предвидели вторжение японцев в Китай и знали, чем оно чревато. Численность населения и без того перенаселенного города непрерывно возрастала.

Глядя в ночное небо, мы видели, как на нем собираются грозовые облака. Мы знали, что этой ночью на город скатится с гор большая гроза. Она зальет пыльные дороги водой и оглушит нас мощными раскатами грома. Была ли эта гроза символом грядущих перемен в Китае? Это вполне могло быть так, потому что в воздухе чувствовалась напряженность, наэлектризованность. Помнится, мы вместе вздохнули, подумав одновременно о будущем этой земли, которую так любили.

Близилась ночь. Первые тяжелые капли дождя ударили по земле и промочили нашу одежду. Мы повернулись и направились в храм, где нас ждал настоятель, с нетерпением ожидавший рассказа о моей встрече с генералом. Я был рад снова встретиться с настоятелем, обсудить с ним новое направление моей жизни.

Мы проговорили до поздней ночи, время от времени прерываемые оглушительными раскатами грома. В конце концов мы уснули под стук тяжелых капель дождя по крыше храма. Утром после богослужения я начал готовиться к вступлению в новый этап своей жизни, который должен был вот-вот начаться. Уже тогда я знал, что для меня этот поворот событий не предвещает ничего хорошего.

Глава 6. Ясновидение