Тибетский лама

Глава 12. Спасение монаха

Моя комната оказалась замечательной. Она была небольшой, но вполне удовлетворяла моим запросам. Меня очень обрадовало, что здесь стояло два низких стола, на одном из которых лежало большое количество журналов и газет. На другом находились лакомства, кото­рые мне всегда очень нравились. Когда я вошел, монах-слуга улыбнулся мне и сказал:

— Боги удачи, наверное, благоволят к тебе. Твоя дверь находится по соседству с дверью высочайшего ламы Мингьяра Дондупа.

Я знал это. Его замечание не было для меня новостью. Он про­должал:

— Вот дверь прямо в его комнату. Но запомни, ты не должен входить в нее без позволения своего Наставника, потому что он может находиться в глубокой медитации. Ты встретишься с ним через некото­рое время, а пока я предлагаю тебе присесть и подкрепиться.

С этими словами он вышел из комнаты. Моя комната! Как приятно это звучит! Как замечательно получить собственную комнату после то­го, как был вынужден долго спать в спальне, заполненной целой гурьбой мальчишек.

Я подошел к столу и тщательно обследовал разложенные там слас­ти. Поколебавшись немного, я наконец решил, что мне съесть. Это было розовое пирожное, верх которого был посыпан чем-то белым. Я взял его в правую руку, затем на всякий случай взял еще одно в левую и отошел к окну. Мне хотелось определить, в какой части здания я находился.

Я положил руки на каменный подоконник и высунул голову наружу. Вдруг одно из моих индийских пирожных полетело вниз, и я посмотрел ему вслед, бормоча проклятия себе под нос. Я поспешно прогло­тил второе, лишая его возможности разделить судьбу упавшего. Покон­чив с ним, я принялся рассматривать открывающийся вид.

Я находился в юго-восточной части здания. Моя комната была крайней, как раз на углу пристройки. Из окна я мог видеть Парк Сокро­вищ — Норбу-Линга. Сейчас он был заполнен ламами, — казалось, они ведут оживленный разговор, постоянно жестикулируя. Некоторое вре­мя я наблюдал за ними. Один из них сидел на земле. Другие постоянно двигались вокруг него и что-то декламировали. О! Я знаю, что они делают. Они репетируют публичные дебаты, в которых собирается при­нять участие сам Далай-Лама.

Несколько странников брели по Лингкорской дороге — брели с та­ким видом, словно надеялись под каждым кустом, под кдым камнем отыскать золотой слиток. Это была разношерстная публика. Некоторые из странников были истинными, чистосердечными пилигримами. Дру­гие были шпионами — русскими шпионами, которые следили за нами и китайцами, и китайскими шпионами, которые следили за нами и русскими. Я подумал, что если уж они шпионят друг за другом, то вполне могли бы оставить нас в покое.

Прямо под моим окном было болото. Через него протекал неболь­шой ручей, который вливался в Счастливую Реку. Лингкорская дорога проходила по мосту, соединявшему берега реки. С нескрываемым ве­сельем я разглядел на нем группу городских мальчишек. Мы называли их «черными головами» из-за того, что они не брили головы, как это делали мы, монахи. Они дурачились, стоя на мосту. Бросая в реку дере­вянные щепки, они перебегали на другую сторону моста, наблюдая, как щепки появляются из-под него.

Вдруг один из мальчишек не удержался и неожиданно свалился в воду головой вниз. Как ни в чем не бывало, он, барахтаясь, направился к берегу, покрытому очень вязким илом, с которым мне уже пришлось иметь дело. Все мальчишки сбежались на берег и принялись помогать только что выбравшемуся из воды приводить себя в порядок. Они знали, что отец и мать вряд ли похвалят его, если он вернется в Лхасу в таком виде.

Дальше на востоке я увидел лодочника, продолжавшего упорно работать, переправляя людей через реку. Он трудился в поте лица, наде­ясь заработать побольше денег. Все это очень интересовало меня, пото­му что я еще никогда не плавал по реке на лодке, и сейчас это было самым большим моим желанием.

Чуть дальше от переправы располагался еще один парк, Кашна-Линга. Он находился на дороге, которая вела в китайскую резиденцию. Из своей комнаты я мог видеть стены этой резиденции. Мне хорошо был виден сам сад, хотя он был скрыт от взглядов высокой стеной. Мы, мальчишки, всегда считали, что за стенами китайской резиденции тво­рятся разнообразные зверства. Кто знает? Может это так и было.

Еще дальше на восток находился Хати-Линга, очень красивый и старый парк, который располагался на болотистой почве. За парком можно было разглядеть Бирюзовый Мост. Он был необычайно красив. Мне доставляло удовольствие смотреть, как люди поднимаются на это сооружение и через некоторое время спускаются с другой стороны.

За Бирюзовым Мостом виднелся город Лхаса: Зал Совещаний и, конечно, золотая крыша Йо-Канга, лхасского собора, который, должно быть, был старейшим зданием в нашей стране. И наконец, далеко за городом виднелись горные цепи, усыпанные хижинами отшельников и множеством небольших монастырей.

Я был очень доволен комнатой и открывающимся из нее видом. Тут меня осенило, что мне не видна Потала. Но высокие чиновники Поталы также не видят меня. Здесь я буду кидать камешки или комья тсампы в ничего неподозревающих странников, и никто из них, очевид­но, не увидит меня!

В Тибете у нас не было кроватей. Мы спали на полу. Иногда у нас не было даже подушек, мы просто закутывались в одеяла и располагались на полу, положив под голову свернутую мантию.

Мне некуда было идти, я сел спиной к окну так, чтобы свет падал из-за плеча, и взял журнал. Заголовок ничего не значил для меня, пото­му что, будь он на английском, французском или немецком языке, я все равно не сумел бы ничего прочесть. Но как только я открыл этот жур­нал, я понял, что он индийский. Я увидел какую-то картинку и смог прочесть под ней несколько названий и обрывки слов.

Я пролистывал страницы. Слова ничего не значили для меня, и я принялся просто разглядывать картинки. Я взялся за журнал с некото­рым предубеждением, но сейчас мое отношение к нему изменилось в лучшую сторону. Мне нравилось разглядывать картинки, в то время как мои мысли блуждали где-то далеко. Я лениво переворачивал страницы и вдруг остановился и стал смеяться.

Я смеялся от всей души. На двух центральных страницах журнала была помещена серия картинок, на которых люди, стоящие на головах, завязывали себя в узлы или что-то вроде этого. Теперь я знаю, что это были всего лишь некоторые упражнения йоги, которая в то время была очень распространена в Индии. Я смеялся громко и долго, пока неожи­данно не увидел своего Наставника, Ламу Мингьяра Дондупа, который, улыбаясь, стоял у двери.

Прежде чем я вскочил на ноги, он остановил меня жестом, сказав:

— Не надо, Лобсанг, оставим формальности. Формальности подхо­дят для официальных случаев, но эта комната — твой дом, так же, как и моя комната, — он прошел через открытую дверь, — это мой дом. Но что заставило тебя так смеяться?

Я притих и показал картинки. Наставник подошел и сел на пол рядом со мной.

— Ты не должен смеяться над верованиями других людей, Лобсанг. Разве тебе понравилось бы, если бы кто-то смеялся над твоей верой? Это, — он указал на картинки, — упражнения хатха-йоги. Я сам не занимаюсь йогой, никто из высших лам не занимается ею. Ее практику­ют лишь те, кто не может заниматься метафизическими науками.

— Мастер! — умоляюще попросил я, — расскажите мне что-ни­будь о йоге. Как люди занимаются ею? Что это такое? Меня все это очень интересует.

Наставник некоторое время смотрел на свои пальцы, а затем отве­тил мне:

— Хорошо, тебе нужно знать об этом. Давай поговорим сейчас. Я расскажу тебе кое-что.

Я сидел и слушал, как говорит Наставник. Он везде побывал, все видел и всем занимался. Я же не мечтал о большем, только бы быть похожим на него. Я слушал его так внимательно, как мог слушать толь­ко маленький мальчик.

— Меня не интересует йога, — сказал он, — потому что йога занимается лишь развитием тела. Как только тело человека достигает определенной степени развития, йога становится просто тратой време­ни. Из-за этого в нашей стране никто, за исключением самых низших классов, не практикует йогу. Индийцы же посвящают этому культу много времени. Мне кажется, что йога уводит человека от настоящих истин. Признано, что перед тем, как приступить к метафизическим упражнениям, человек должен научиться управлять своим телом, дыха­нием, эмоциями и мышлением. Но, — он улыбнулся и посмотрел на меня, — я противник йоги, потому что это лишь попытка с помощью грубой силы сделать то, что может быть достигнуто только духовными средствами.

Пока он говорил, я разглядывал картинки. Казалось удивительным, что люди завязывают себя в узлы и думают, что достигают при этом духовного развития.

Мой Наставник продолжал:

— Многие представители низших классов Индии под прикрытием хатха-йоги часто занимаются нехорошими вещами. Они практикуют гипноз и другие подобные фокусы, будучи убежденными, что все это — духовная деятельность. Но это лишь трюки и ничего больше. Я не слышал ни о ком, кто бы попал в Райские Поля лишь потому, что научился завязывать себя в узел, — сказал он смеясь.

— Но почему люди занимаются этими удивительными вещами? — спросил я.

— Есть определенные физические проявления, которых можно достичь с помощью йоги. Несомненно, что если человек практикует йогу, это позволяет ему развивать мышцы, но это не способствует ду­ховному развитию. Многие индийские йоги выставляют себя напоказ. Таких людей называют факирами. Они путешествуют из деревни в де­ревню, из города в город и устраивают представления. Они завязывают себя в узлы, очень долго держат руку над головой и делают другие удивительные вещи. Они создают видимость, что практикуют самую прекрасную систему в мире. И поскольку это шумное меньшинство пользуется успехом у публики, люди думают, что хатха-йога — это путь к великим истинам. Все это полная ерунда. Йога всего лишь помогает человеку обрести контроль и дисциплинировать свое тело и не может способствовать духовному развитию. Он засмеялся и сказал:

— Тебе будет трудно поверить, но в молодости я сам занимался йогой. И я обнаружил, что трачу слишком много времени, стараясь сделать несколько детских упражнений, вместо того, чтобы посвятить это время совершенствованию духа. По совету одного мудрого старца я бросил йогу и занялся серьезными делами.

Он посмотрел на меня и, протянув руку в направлении Лхасы, качнул ею и указал на Поталу:

— Во всей нашей стране ты не найдешь ни одного высокого ламы, занимающегося йогой. Они посвящают себя настоящим делам. — Он поднял брови и посмотрел на меня. — Йоги же, как ты знаешь, собира­ют вокруг себя глазеющую толпу зевак, которые уверены, что эти йоги — очень развитые люди, обладающие ключами к спасению и духовнос­ти. Настоящие приверженцы метафизики никогда не говорят о том, чем занимаются. К сожалению, йоги — это шумное меньшинство, которому легко удается завоевать общественное мнение. Мой совет тебе, Лобсанг: никогда не связывайся с йогой, это не принесет тебе пользы. Ты родился обладающим некоторыми способностями — ясновидением, телепати­ей. Тебе нет никакой необходимости возиться с йогой, это может быть даже вредно.

Пока он говорил, я бездумно перелистывал страницы журнала. И вдруг мое внимание привлекла еще одна картинка. Я увидел человека, похожего на жителя Запада. Его лицо было так искажено, словно он старался сделать какое-то упражнение. Я указал на него Наставнику. Он посмотрел и сказал:

— А! Это жертва йоги. Этот западный человек занимался упражне­ниями и сломал себе кость. Западные люди поступают довольно глупо, когда начинают заниматься йогой, — их мышцы и кости недостаточно гибки для этого. Йогой может заниматься только тот (если он действи­тельно захочет этого!), кто упражнялся с самого раннего возраста. Для людей среднего возраста практиковать йогу не только глупо, но и опас­но. Нелепо говорить, что эти занятия полезны для здоровья. Это не так. Все, что они могут, это принести пользу некоторым мускулам. Каждый раз, когда человек ломает себе ногу или разрывает связку, это происхо­дит по его собственной вине и служит напоминанием о том, что он занимается не своим делом.

Наставник рассмеялся и сказал, закрывая журнал: — Все йоги, которых я видел, были настоящими чудаками. Они считали себя умнейшими людьми, они думали, что знают все и что в занятиях йогой состоит спасение мира. Однако это всего лишь упраж­нения, то же самое, чем занимаетесь вы — мальчишки, — когда лазите по деревьям, ходите на ходулях или носитесь с бешеной скоростью по полю, пытаясь поднять змея в воздух. Йога — это только физические упражнения и ничего больше. В ней нет и следа духовности. Возможно, она поможет кому-то улучшить свое физическое состояние, но если он хочет развиваться, то рано или поздно должен будет бросить йогу и заняться стоящими вещами, духовным совершенствованием. В конце концов через несколько лет мы покинем тело, и тогда будет неважно, сильны ли его мускулы и крепки ли кости. Единственное, что будет иметь значение, — это состояние духа. После паузы Наставник продолжил:

— Я должен предупредить тебя, что многие последователи йоги забывают, что это только культ физических упражнений. Более того, они берут некоторые наши оккультные оздоровительные упражнения и объявляют их дополнением к йоге. Это неправильно, потому что оздо­ровительные упражнения в Тибете выполняют те, кто ни слова не слы­шал о йоге, и иногда им это удается намного лучше, чем йогам. Поэтому, — он строго посмотрел на меня, — никогда не стань жертвой йоги, она уведет тебя прочь от Пути.

Он встал и ушел в свою комнату. Вскоре он вернулся и сказал:

— У меня есть несколько картин, и я хочу, чтобы ты повесил их у себя на стены. Идем за ними.

Он подошел и поднял меня. Тем самым я был избавлен от мучений вставания на свои непослушные ноги. Я пошел за Наставником в его комнату. На столе лежали три свертка. Он поднял один из них и сказал:

— Это очень старая китайская картина. Она была сделана много столетий назад на шпоне. Это подарок из города Пекина. С помощью этого изображения я хочу показать тебе, как органы человеческого тела можно представить в виде монахов, которые выполняют различную работу.

Наставник указал на одно из изображений.

— Вот здесь, например, — сказал он, — монахи заняты перемеши­ванием пищи и жидкости — это жедудок. Они перерабатывают всю эту пищу и отправляют ее по разным трубам, чтобы она попала к другим монахам. Если ты изучишь эту картину, ты получишь хорошее предс­тавление об основных функциях человеческого тела.

Он свернул свиток и аккуратно связал его маленькими лентами, которые были прикреплены к нему. Затем он вытащил другой и развер­нул его передо мной.

— Здесь, —- продолжал он, — представлен позвоночник с разными чакрами. Ты видишь, что энергетические центры расположены между основанием позвоночника и макушкой головы. Эту схему можно пове­сить в твоей комнате, чтобы ты мог видеть ее перед сном и сразу же после пробуждения.

Он аккуратно свернул свиток и связал его.

Потом он вытащил следующий — третий» — развязал его и, развер­нув, показал мне.

— На этом рисунке представлена нервная система — то, что ты должен будешь изучить. Вот затылочный узел, вот блуждающий нерв, сердечное сплетение, солнечное сплетение, а вот тазовое сплетение. Все это ты должен знать, все это важно для тебя, если ты хочешь стать ламой-медиком.

Я смотрел и все больше падал духом. Мне казалось, что я никогда не смогу изучить все эти части и закоулки человеческого тела, все эти изгибающиеся нервы и огромные пятнистые чакры. Я успокаивал себя тем, что у меня впереди еще много времени. Лишь бы мне дали возмож­ность заниматься в нужном темпе. И если даже я не смогу выучить столько, сколько нужно, — не беда. Все, что ни делается, — к лучшему.

— Сейчас я предлагаю тебе пройтись и подышать свежим возду­хом. Отнеси это в свою комнату и можешь провести остаток дня по своему усмотрению… Только не попади опять в какую-нибудь переделку, — сказал он, улыбнувшись.

Я уважительно поклонился ему и взял три свитка. Войдя в свою комнату, я закрыл за собой дверь. Некоторое время я стоял посередине, размышляя, как бы мне закрепить эти картины на стенах. Тут я заметил, что на стенах уже есть подходящие выступы. Я осторожно взял стол и поставил его под одним из выступов. Взобравшись на него, что добави­ло мне еще фут роста, я с помощью веревки прикрепил одну из схем на стене.

Затем я отошел в противоположный конец комнаты и оценивающе посмотрел на свою работу. Картина висела неровно. Я еще раз критичес­ки присмотрелся и, подойдя к стене, выровнял ее. Удовлетворенный тем, что мне удалось правильно повесить одну из картин, я приступил к работе с остальными двумя. Наконец и с ними было покончено. Я потер руки, ощущая полное удовлетворение. С чувством выполненного долга я вышел из комнаты, хотя не знал еще, как выбраться на улицу. Вдруг в конце коридора я увидел монаха-слугу. Он дружески поприветствовал меня и сказал:

— Вот это самый короткий путь наружу. Эта дверь предназначена для лам, но мне говорили, что тебе разрешено пользоваться ею.

Он показал мне дверь, и я, поблагодарив, быстро выскользнул на свежий воздух.

Я стоял на открытой площадке. Прямо под моими ногами была горная тропинка. Справа группа монахов была занята работой. Мне показалось, что они расчищают дорогу. Я не стал околачиваться побли­зости, потому что мне не хотелось быть посланным с какими-то пору­чениями. Я прошел вперед и, присев на камень, стал смотреть на город.

Он находился достаточно близко, и в ясном воздухе Тибета я мог отчет­ливо разглядеть одежду торговцев, монахов и лам, которые спешили по своим делам.

Я прошел еще несколько ярдов и сел на другой камень, возле кото­рого рос замечательный маленький куст. Мой взгляд устремился вниз на болото. Трава на нем была густой и зеленой. Я мог различить пузыри, поднимающиеся со дна глубоких омутов.

Вдруг я услышал возню позади меня, и хриплый гортанный голос произнес: «Мур! Мур!» Я ощутил легкий толчок в спину — твердая пушистая голова приветствовала меня. Я обернулся и погладил старого кота. Он лизнул меня в ответ своим шершавым языком, похожим на терку. Он обошел меня, прыгнул мне на колени, но тут же спрыгнул обратно и помчался к кустам, остановившись на мгновение, чтобы взглянуть на меня. У него был какой-то странный вид. Хвост и уши стояли торчком, мордочка повернута ко мне, а глаза сверкали. Я не двигался, поэтому он снова подбежал ко мне, спустившись с холма, и повторил: «Мур! Мур!» Так как я по-прежнему не двигался, он протянул свою лапу и уцепившись когтями за край моей мантии, слегка потянул за собой.

— Что с тобой? — раздраженно спросил я.

Я медленно поднялся на ноги и посмотрел вокруг, стараясь понять, что так встревожило кота. Я ничего особенного не видел, но кот бросал­ся то к удаленному кусту, то ко мне. Я подошел к склону горы и стал осторожно спускаться вниз. Кот безумно плясал от возбуждения, вер­телся вокруг, подскакивал в воздух и набрасывался на меня.

Я медленно шел к кустам и в конце концов достиг того места, где, повернувшись ко мне мордочкой, меня ждал кот. Там ничего не было.

— Ты идиот! — крикнул я в гневе. — Ты вытащил меня сюда только для того, чтобы поиграть.

— Мур! Мур! — ответил кот, цепляясь за мою мантию, ныряя под нее и покусывая мои босые пальцы, выглядывающие из сандалий.

Покорно вздохнув, я двинулся дальше. Пробираться сквозь кусты было трудно, потому что они то и дело цеплялись за мое одеяние. Здесь был уступ, и если бы я не придерживался, то мог бы упасть. Я обернулся, чтобы сказать что-нибудь «тепленькое» своему провожатому, который находился в безумном возбуждении. Метнувшись мимо меня, он прыг­нул с края уступа. Мое сердце чуть было не остановилось от испуга. Этот старый кот был моим хорошим другом, и я подумал, не совершил ли он самоубийство.

Очень осторожно я опустился на колени и, держась за кусты, загля­нул через край. Внизу, на расстоянии двенадцати футов, я увидел тело пожилого монаха. Я с ужасом заметил, что его голова окровавлена. Мантия тоже была вся в крови. Правая нога у него была согнута под неестественным углом. Сердце у меня сильно билось от страха и волне­ния. Я осмотрелся. Слева был узкий проход вниз. Я спустился, оказав­шись возле старого монаха.

Испуганный, почти готовый выпрыгнуть из собственной кожи от страха, я прикоснулся к нему. Он был жив. От прикосновения он очнул­ся, слабо замигал глазами и застонал. Я понял, что он свалился сверху и разбил голову о камни. Кот сидел и внимательно наблюдал за мной.

Я мягко погладил голову монаха. Начиная от уха, я погладил его шею в направлении сердца. Через некоторое время он открыл глаза и посмотрел на меня невидящим взглядом. Его глаза медленно сфокуси­ровались на мне.

— Все в порядке, — сказал я успокаивающе, — сейчас я позову кого-нибудь на помощь. Это будет быстро.

Бедный старик постарался улыбнуться и снова закрыл глаза. Я стал на четвереньки — так я мог передвигаться быстрее — и направился вверх. Достигнув тропинки, я бросился в кусты. Во дворе я чуть не столкнулся со слугой.

— Быстрее! Быстрее! — сказал я.— Там, среди скал покалеченный монах!

Пока я говорил, вышел мой Наставник и посмотрел на меня, удив­ленный моим возбужденным видом.

_ Мастер! Мастер! — сказал я. —Только что с помощью благород­ного Кис-Киса я нашел старого монаха. Он разбил голову и лежит среди скал с неестественно согнутой ногой. Ему срочно нужна помощь.

Мой Наставник сделал распоряжение слуге и повернулся ко мне.

— Веди, Лобсанг, я иду с тобой, — сказал он.

Вместе мы вышли из Чакпори и добрались до маленькой тропинки. Я повел его по тропинке, круто уходящей вниз, даже не задумываясь, что его шафранная мантия может испачкаться. Моя же была и без того грязной, поэтому несколько новых пятен ничего бы не изменили. Бла­городный Кис-Кис был здесь, он метался по тропинке впереди нас. Он успокоился, когда увидел рядом со мной ламу Мингьяра Дондупа.

Вскоре мы подошли к монаху, который все еще лежал с закрытыми глазами. Мой Наставник склонился над ним и вытащил какие-то сверт­ки из-под своей мантии. Он окунул тряпочку в какое-то вещество и поднес ее к носу монаха. Старик сильно чихнул и открыл глаза, в кото­рых застыла боль. Он успокоился, когда увидел, что подоспела помощь.

— Все в порядке, друг, мы поможем тебе, — сказал мой Наставник. Услышав это, старый монах закрыл глаза и облегченно вздохнул. Наставник откинул мантию монаха, и мы увидели кусок кости, торчащий из кожи возле колена.

—Держи его, Лобсанг, держи его крепче, — сказал лама, обращаясь ко мне. — Прижми его всем весом, чтобы он не двигался. Я постараюсь вправить ногу.

С этими словами он схватил монаха за лодыжку и резко дернул, выравнивая конечность. Я увидел, как кость исчезла под кожей. Это было сделано так внезапно и аккуратно, что бедный монах даже не успел вскрикнуть.

Мой Наставник быстро подошел к кусту, на котором присмотрел две подходящие ветви. Он отрезал их ножом и, обернув полосками, оторванными от своей собственной мантии, привязал к ноге монаха.

Вскоре послышалось шарканье. Показалась группа монахов в соп­ровождении ламы. Они спускались по тропинке. Мы окликнули их, чтобы показать, где находимся.

Они осторожно собрались вокруг пострадавшего. Один молодой монах, желая продемонстрировать, как крепко он стоит на ногах, пре­небрег осторожностью. Его нога скользнула по камню, и он покатился по горному склону. Край его мантии зацепился за кустарник, и она задралась над его головой. Он стал похож на очищенный банан, качаю­щийся перед взорами путников, бредущих по дороге внизу. Мой Нас­тавник рассмеялся и велел двум другим скорее помочь бедняге. Когда его вытянули наверх, он выглядел очень смущенным и покраснел от стыда. Глядя на него, я заметил, что ему скорее всего придется провести несколько дней стоя, потому что то место, которое обычно использует­ся для сидения, было сильно поцарапано о камни.

Монахи осторожно перевернули старого монаха и подстелили под него кусок парусины. Потом они положили его обратно, устроили поу­добнее и свернули парусину, в результате чего образовалось что-то по­хожее на трубу. Затем они просунули под парусиной крепкий шест, привязав к нему монаха широкой лентой. К счастью, он был без созна­ния. Двое монахов взялись за края шеста и вся процессия медленно и осторожно двинулась сквозь кусты вверх по горной тропе в направ­лении Чакпори.

Я стоял, поглаживая благородного Кис-Киса и рассказывая Настав­нику, как Кис-Кис буквально стащил меня вниз, чтобы показать, где находится старик.

— Бедняга скорее всего умер бы, если бы Кис-Кис не позвал тебя, — сказал Наставник, поглаживая шерсть старого кота. Потом он повернулся ко мне и сказал:

— Хорошая работа, Лобсанг, ты поступил правильно, молодец.

Мы взобрались вверх по горной тропе, завидуя благородному Кис-Кису, который плясал и прыгал впереди. Наставник вошел в монастырь, а я остался сидеть на камне, дразня кота замечательным упругим кусоч­ком коры, который я выдавал за прыткую мышку. Кот прыгал, рычал и нападал на нее. Я смотрел на кота и думал, что он — мой близкий друг.

Глава 13. Подлинный смысл