Тибетский лама

Глава 13. Подлинный смысл религии

Мне было очень приятно снова оказаться в Чакпори среди тех, кто был так близок мне. Все Учителя здесь были полностью заняты подготовкой лам-медиков. Мой Наставник предложил мне посещать занятия по изучению трав, анатомии и медицине, потому что Чакпори был центром этих знаний.

С остальными двадцатью пятью учениками — мальчиками моего возраста и старше, — а также несколькими юными монахами из других монастырей я сидел на полу одного из наших учебных залов. Чувствова­лось, что лама-преподаватель очень любит свою работу, что он искренне желает передать нам свои знания.

— Вода! — говорил он. — Вода — это ключ к хорошему здоровью. Люди пьют так мало, что их организм не может правильно функциони­ровать. Когда человек ест сухую пищу, у него в желудке образуется густая масса, которая не может свободно проходить по кишечнику. В результате этого вся система засоряется, ухудшается пищеварение, и он оказывается неспособным заниматься изучением или практикой мета­физики.

Он остановился и посмотрел на нас, словно предлагая нам обдумать сказанное.

— Мастер, — сказал молодой монах из какого-то маленького мо­настыря, — очевидно, когда мы пьем, мы разбавляем желудочные соки или что-то в этом роде.

Молодой монах внезапно умолк и посмотрел вокруг, сконфужен­ный своей смелостью.

— Хороший вопрос! — сказал Учитель. — Многие люди думают так, однако это неправильно! Организм умеет вырабатывать сильно концентрированный желудочный сок. Настолько концентрированный, что при определенных условиях этот сок может начать растворять само тело!

Мы с удивлением смотрели на него. Я даже почувствовал некото­рый страх, подумав, что однажды могу съесть самого себя. Учитель улыбнулся, увидев, какое впечатление произвели его слова. Несколько секунд он хранил молчание, пока мы не успокоились.

— Гастрит, язва, расстройство желудка, чем они вызваны?

Он смотрел то на одного, то на другого в надежде получить ответ.

— Мастер! — последовал мой довольно смелый ответ. — Когда чело­век нервничает, у него не только начинает болеть голова. Он может заболеть и язвой.

Учитель улыбнулся мне и сказал:

— Хорошая попытка! Да, когда человек нервничает, желудочные соки становятся все более концентрированными, пока, наконец, слабей­шая часть желудка не подвергается воздействию кислоты, которая обычно переваривает пищу. Эта кислота проедает в желудке дыру. Приступы боли пронизывают желудок, в результате чего концентрация желудочных соков повышается еще сильнее. В конце концов кислота просачивается сквозь отверстие и попадает в полости между слоями желудка, вызывая желудочную язву. Разумное потребление воды может намного облегчить ситуацию и предотвратить возникновение язвы. От­сюда мораль: когда вы нервничаете, пейте воду, и вы уменьшите риск заболевания язвой.

— Мастер! — сказал один глупыш. — Мне бы не хотелось, чтобы люди слишком увлекались водой. Мне часто приходится таскать воду из долины, карабкаясь по горным склонам. Это непростая работа.

Многие даже не представляют себе, с какими трудностями прихо­дится сталкиваться здесь, в Тибете. У нас много воды, но вся она нахо­дится в труднодоступных местах. Целые команды монахов-рабочих и мальчиков вынуждены по много раз ходить по горным тропам, неся на плечах кожаные мешки, наполненные водой. Только так можно удов­летворить нужды таких монастырей, как Потала или Чакпори.

Для транспортировки воды часто используются лошади и яки. Группы из нескольких человек усердно трудятся, наполняя огромные бочки, которые расположены в доступных местах. Мы не можем просто открыть кран и подставить руку под струю, горячую или холодную. Наша вода хранится в глубоких бочках. Для мытья посуды и полов используется очень чистый песок, также доставляемый с берега реки. Но вода является настоящей драгоценностью! Наша прачечная — реч­ной берег. Мы относим белье к реке вместо того, чтобы поднимать реку на гору.

Учитель не обратил внимания на это глупое замечание и про­должал:

— Худшей болезнью человечества является… — он сделал паузу, чтобы добиться драматического эффекта и заставить нас пошевелить мозгами, — запор! В отличие от других болезней запор очень распрост­ранен. Он влечет за собой многие очень серьезные заболевания. Он превращает человека в медлительное, недовольное и страждущее су­щество. Однако запор можно вылечить.

Он еще раз остановился и посмотрел вокруг.

— И не большим количеством каскара саграды, не галлонами кас­торового масла, а обычной водой. Рассмотрим движение пищи в пище­варительном тракте. Мы глотаем ее, а затем она проходит через желудок и кишечник. Кишки покрыты так называемым эпителием, который похож на маленькие пустотелые трубочки. Они высасывают полезные вещества из переваривающейся пищи. Если пища слишком грубая или твердая, она не может свободно двигаться по кишечнику. В этом случае она начинает собираться в большие комья. Для того чтобы пища перед­вигалась по кишечнику, кишки время от времени изгибаются. Этот процесс называется перистальтикой. Но если пища слишком тверда, кишки не могут сдвинуть ее с места, и тогда начинается боль. Вода же необходима для размягчения этой массы.

Грустный факт, но всем студентам-медикам кажется, что они испы­тывают симптомы болезней, которые изучают. Я пощупал живот — да! — и мне показалось, что ощутил твердый кусочек. Надо было что-то с ним делать.

— Мастер! — обратился я. — Как действует слабительное? Лама посмотрел на меня. В его глазах промелькнула улыбка.

— Я полагаю, — заметил он, — что большинство из нас чувствова­ли в себе эту «твердую массу».

Слабительное вынуждены принимать люди, тело которых лишено воды. Они страдают запорами, потому что в их организме не хватает жидкости, чтобы размягчить образовавшиеся комья. Нужна вода, и поэтому слабительное в первую очередь заставляет кишечный эпителий выделить в кишки некоторое количество воды. Таким образом, масса размягчается и становится более подвижной, после чего улучшается работа кишечника. Боль в кишечнике, как правило, связана с тем, что вследствие обезвоживания тела затвердевшие комья прилипают к внут­ренней поверхности. Прежде чем принять слабительное, следует вы­пить много воды.

Он улыбнулся нам и добавил:

— Идя навстречу нашим друзьям, которые приносят воду, следует посоветовать всем страдающим выходить на берег реки и постоянно пить воду.

— Мастер, почему все страдающие запорами имеют плохую кожу, всю покрытую прыщами? — спросил мальчик с очень плохой кожей. Заметив, что все сразу посмотрели на него, он гневно вспыхнул.

— Мы должны избавляться от ядов, накапливающихся в нашем организме, естественным путем, — ответил Учитель. — Если же этого не происходит, отходы попадают в кровь, засоряют ее, и тело старается освободиться от них через поры в коже. Но дело здесь в том, что, опять-таки, эти вещества недостаточно жидкие, чтобы пройти сквозь тонкие трубочки пор. Они скапливаются там, в результате чего кожа «загрязняется». Пейте побольше воды, занимайтесь физическими уп­ражнениями, и вам не придется платить за каскара саграду, фиговый сироп или касторовое масло.

Он засмеялся и сказал:

— Сейчас мы закончим, и все можем выбежать и выпить по глотку воды.

Он взмахнул рукой, давая понять, что мы свободны. Лама уже выходил, когда навстречу ему вошел посланник.

— Благородный Мастер, скажите, нет ли здесь мальчика Тьюзди Лобсанга Рампы?

Учитель оглянулся и поманил меня пальцем.

— Ну, Лобсанг, что ты натворил на этот раз? — ласково спросил он. Я с неохотой подошел, выставляя напоказ свою трогательную хро­моту и недоумевая, что за неприятность могла произойти. Посланник сказал ламе:

— Этот мальчик должен немедленно явиться к господину Настоя­телю. Я должен доставить его, хотя сам не знаю, зачем это нужно.

Я не мог понять, что все это могло значить. Может быть, кто-то видел, как я бросал тсампу в монахов? А может, кто-то стал свидетелем того, как я подсыпал соль в чай куратора новичков? Или возможно… Я смутно перебирал в сознании всевозможные «грехи», которые призна­вал за собой. А что если настоятель узнал сразу о нескольких моих провинностях?

Посланник вел меня вдоль холодных и пустых коридоров Чакпори. Здесь не было заметно никакой роскоши, никаких украшений, которых было так много в Потале. Все здесь было строго и рационально. Возле двери, охраняемой двумя прокторами, посланник остановился и, преж­де чем войти, пробурчал: «Подожди!» Я стоял, беспокойно переступая с ноги на ногу. Прокторы холодно смотрели на меня, словно я был пред­ставителем низшей формы жизни. Снова появился посланник.

— Входи! — сказал он и подтолкнул меня.

Я неохотно вошел в дверь, которая тут же закрылась за мной. Вошел — и непроизвольно остановился в изумлении. Здесь не было заметно никакой строгости. Господин Настоятель сидел на платформе, возвышающейся на три фута над полом. Он был одет в богатое красно-золотое одеяние. Четверо лам стояли вокруг него. Придя в себя, я пок­лонился, как того требовал ритуал. Я проделал это с таким жаром, что мои суставы скрипнули, а чашка и шкатулочка звякнули в унисон с ними. Лама, стоящий рядом с Настоятелем, поманил меня к себе и остановил движением руки, когда я подошел.

Господин Настоятель смотрел на меня, оглядывая с ног до головы. Он придирчиво рассматривал мою мантию и сандалии, потом, по-види­мому, отдал должное моей безупречно выбритой голове.

— Это тот самый мальчик? — обратился он к одному из лам.

— Да, господин, — ответил лама, которому был адресован этот вопрос.

Еще один оценивающий взгляд.

— Мой мальчик, так это ты оказал помощь монаху Тенгли? Лама, который перед этим подавал мне знаки, посмотрел на меня и пошевелил губами. Я понял, что он хотел мне сказать.

— Мне посчастливилось сделать это, господин Настоятель, — отве­тил я, надеясь, что мой голос звучит достаточно скромно.

И снова этот взгляд, изучающий меня, словно я — букашка, ползу­щая по лиcтy бумаги.

Наконец Настоятель заговорил:

— Да! Ты достоин похвалы, мой мальчик.

Он отвел взгляд, а лама, сидящий рядом, подал мне знак, чтобы я поклонился и ушел. Поклонившись три раза и выходя из комнаты, я мысленно поблагодарил ламу, который руководил мною с помощью таких ясных сигналов. Уткнувшись спиной в дверь и радостно нащупав ручку, я вышел и прислонился к стене. Из моей груди вырвалось облег­ченное «Ух!». Мой взгляд встретился с глазами гигантского проктора.

— Ну? Ты уже готов отправиться на Райские Поля? Смотри, не свались оттуда! — прорычал он мне в ухо.

Я с трудом подобрал свою мантию и пошел по коридору. Оба проктора зловеще посмотрели на меня. Где-то скрипнула дверь, и чей-то голос крикнул: «Постой!»

— О Господи, во имя зуба Будды, неужели еще не конец? — в отчаянии спросил я самого себя.

Я остановился и обернулся, чтобы посмотреть, в чем дело. Ко мне приближался лама и — какое счастье! — улыбался. Я узнал в нем того, кто подавал мне сигналы в комнате господина Настоятеля.

— Ты произвел хорошее впечатление, Лобсанг, — пробормотал он ласковым шепотом, — ты все сделал, как надо. Вот подарок для тебя. Господин Настоятель очень любит таких!

Он сунул мне в руки приятно пухлый сверток, погладил меня по плечу и ушел. Я остался стоять, в изумлении ощупывая пакет и пытаясь догадаться, что находится внутри.

Я взглянул вверх — прокторы благожелательно улыбались, они слышали слова ламы. «Вот это да!» — вырвалось у меня, когда я посмот­рел на них. Видеть улыбающегося проктора было так непривычно, что я даже испугался. Не мешкая более, я засеменил по коридору так быстро, как только мог.

— Что ты несешь, Лобсанг? — услышал я тонкий голосок.

Я оглянулся и увидел мальчика, который только недавно был при­нят в монастырь. Он был меньше меня, и ему было трудно приспосаб­ливаться к здешним условиям.

— Думаю, что здесь что-то съедобное! — ответил я.

— Давай посмотрим, что там. Мне так хочется есть, — сказал он тоскливо.

Я посмотрел на него. Он действительно выглядел голодным. Рядом была кладовая, мы зашли туда и сели возле дальней стены, прислонив­шись к мешкам с ячменем Я развернул сверток и вытащил индийские сласти.

— О! — сказал малыш. — Я никогда не пробовал ничего подобного.

Я протянул ему розовое пирожное, покрытое белым кремом. Он откусил, и его глаза округлились. Внезапно я почувствовал, что другое пирожное, которое я держал в левой руке, куда-то пропало. Звук сзади заставил меня обернуться.

Я увидел кота, который… спокойно поедал мое лакомство! Он нас­лаждался им! Смиренно вздохнув, я потянулся к пакету и достал оттуда еще одно пирожное.

— Мур? — сказал голос позади меня. Лапа прикоснулась к моей руке.

— Мур? Мур? — не унимался голос, и когда я обернулся, кот схва­тил второе пирожное и начал есть его.

— О! Ты ужасный воришка! — сердито воскликнул я, но тут вспом­нил, что коты были моими друзьями и часто развлекали меня.

— Извините, уважаемый Охранник, — сказал я, одумавшись, — я забыл, что вы работаете и вполне можете претендовать на награду.

Я отпустил свое пирожное и стал гладить кота, который мурлыкал от удовольствия.

— О! — сказал малыш. — Они не дают мне даже прикоснуться к себе. Как это у тебя получается?

Он протянул руку и как бы случайно взял еще одно пирожное. Так как я не прореагировал, он расслабился и, удобно устроившись, принял­ся есть его. Кот мурлыкал и тыкался в меня головой. Я протянул ему еще половину, но он уже наелся. Он лишь замурлыкал громче и потерся о него своей мордочкой, измазав усы в клейком сиропе. Удовлетворен­ный тем, что я принял его благодарность, он побрел прочь, а затем вскочил на окно и, усевшись там, стал умываться, греясь в теплых сол­нечных лучах. Отвернувшись от него, я увидел, что малыш поднял пирожное, которое не доел кот, и поспешно засунул его себе в рот.

— Ты веришь в религию? — спросил он меня.

Верю ли я в религию? Это был по-настоящему интересный вопрос. Здесь нам постоянно твердили, что мы должны стать настоящими свя­щенниками, но такой откровенный вопрос поставил меня в тупик. Я задумался. Верю ли я в религию? Во что я вообще верю?

— Мне не хотелось сюда поступать, — сказал малыш. — Но они заставили меня. Я молился Святой Матери Долме. Я сильно молился, но это не помогло. Я молился, чтобы не умерла моя мама, но она умерла, и Слуги Смерти пришли, забрали ее тело и отдали его хищникам. Я никог­да не получал то, о чем молил. А ты, Лобсанг?

Мы сидели в кладовой, опираясь на мешки с ячменем. Кот, сидя на окне, все умывался и умывался. Лизнув лапу, он протирал ею мордочку, а затем, снова лизнув ее, проводил по голове за ушами и опять прини­мался за мордочку. Было что-то гипнотическое в том, как он это делает. Лизнул — протер, лизнул — протер, лизнул —протер…

Молитвы? Что я думаю о них? Они никогда не помогали мне. Но если молитвы не помогают, зачем тогда молиться?

— Я сжег много палочек благовоний, — сказал малыш. — Я брал их из особой коробочки, но и это никогда не помогало мне. Посмотри на меня теперь. Я в Чакпори. Меня готовят к тому, чтобы я стал тем, кем я не хочу быть. Почему? Почему я должен быть монахом, если меня это не интересует?

Я вытянул губы, поднял брови и нахмурился так же, как совсем недавно господин Настоятель хмурился при мне.

Критически оглядев малыша с головы до ног, я наконец сказал:

— Вот что я тебе скажу. Давай на некоторое время оставим этот вопрос. Я подумаю об этом и отвечу тебе со временем. Мой Наставник, Лама Мингьяр Дондуп, знает все, и я попрошу его дать мне совет.

Я увидел наполовину опустевший пакет с индийскими сластями, свернул его и протянул изумленному малышу.

— Вот! — сказал я. — Возьми, это поможет тебе думать не только о духовных вещах. Теперь ты должен уйти, потому что я хочу остаться здесь один. Мне нужно подумать.

Я взял его под локоть, подвел к двери и легонько подтолкнул впе­ред. Он поспешил удалиться, наверное, опасаясь, что я передумаю и захочу вернуть себе сласти.

Когда он ушел, я занялся более важными вещами. На одном из мешков я увидел прекрасный кусок веревки. Я подошел и аккуратно отвязал его. Потом я подошел к окну, и мы с котом занялись замечатель­ной игрой. Кот ловил кончик веревки, то прыгая по мешкам, то протис­киваясь между ними. Нам было очень весело.

Потом он подошел, ткнулся в меня, стал на задние лапы и поднял хвост, сказав: «Мур!» Еще мгновение, и он запрыгнул на подоконник и исчез, отправившись на одну из своих удивительных прогулок. Я засу­нул кусок шнура в свою мантию и пошел прочь. Выйдя за дверь, я прошел по коридору и наконец добрался до своей комнаты.

Некоторое время я стоял, разглядывая самую важную картинку. Это была мужская фигура, на которой можно было разглядеть внутрен­ности. В одном месте было нарисовано горло, а слева от него были изображены два монаха, занятые задуванием воздуха в левое легкое. Справа находились монахи, задувавшие воздух в правое легкое. Монахи работали усердно.

Дальше было нарисовано сердце. Здесь монахи качали кровь, вер­нее, какую-то жидкость, в которой кровь узнавалась с трудом. Еще дальше располагалась большая камера, которая была желудком. Один монах, наверное, старший, сидел за столом, тогда как другие пятеро суетились, поднося ему еду. Главный монах вел подсчет принесенных продуктов.

Еще одна группа монахов черпала желчь из желчного пузыря и поливала ею пищу, помогая процессу пищеварения. В это время другие трудились над чем-то, напоминавшем химическую фабрику — это была печень, — они растворяли разнообразные вещества в чанах с кислотой. Я зачарованно рассматривал эту картинку, потому что дальше тянулись кольца, изображавшие кишечник. Монахи набивали его всевозможны­ми веществами.

На месте почек были нарисованы два монаха, которые разделяли различные жидкости и, разобравшись с ними, рассылали в нужных направлениях. Но самое интересное находилось под мочевым пузырем. Два монаха сидели по разные стороны от какой-то трубы. Очевидно, они регулировали поток жидкости.

Мой взгляд вернулся к лицу фигуры. Неудивительно, что оно выг­лядело так печально, ведь внутри этого мужчины жило столько людей. Все они непонятно как забрались туда и вытворяли там разные фокусы!

Некоторое время я стоял, погруженный в приятное созерцание и фантазии, связанные с маленькими человечками.

Вдруг легкий толчок в дверь заставил ее отвориться. Я обернулся и увидел, что там стоит мой Наставник, лама Мингьяр Дондуп. Он одоб­рительно улыбнулся, застав меня изучающим картину.

— Это очень старая картина. Ее оригинал выполнен мастером из Китая. Первоначально картина была сделана в натуральную величину на шпоне, изготовленном из различных по род дерева. Я видел оригинал, он выглядит действительно прекрасно.

Я слышал, ты произвел хорошее впечатление на господина Насто­ятеля. Он сказал мне, что, по его мнению, у тебя замечательные способ­ности.

С некоторой иронией в голосе он добавил:

— Я заверил его, что Высочайший был того же мнения. В моей голове все еще носились мысли о религии, поэтому я робко спросил:

— Мастер, могу ли я задать вопрос, который очень беспокоит меня?

— Конечно, можешь. Если смогу, с удовольствием помогу тебе. Но давай пойдем в мою комнату, устроимся поудобнее и выпьем чая.

Он проследовал в свою комнату, заметив мельком, что мой пакет с лакомствами заметно уменьшился. Там он вызвал слугу, и скоро чай уже стоял перед нами. После того, как мы покончили с едой, Лама улыбнулся мне и сказал:

— Ну, что же тебя беспокоит? Не торопись и расскажи мне обо всем. Если нужно, мы не пойдем на вечернюю службу.

Он сел в позу лотоса и сложил руки на коленях. Сел и я, вернее, прилег на бок. Я пытался упорядочить свои мысли, чтобы коротко и членораздельно сформулировать вопрос.

— Благородный Мастер, — наконец начал я, — меня беспокоит вопрос о религии. Я не вижу в ней никакой пользы. Я молюсь, молятся другие, и ничего после наших молитв не происходит. Кажется, что мы молимся в пустоту, что Бог не слушает наши молитвы. Создается впе­чатление, что мы живем в мире иллюзий, а молитвы — лишь одна из таких иллюзий. Я знаю, многие странники обращаются к ламам за по­мощью, прося разрешить их проблемы, но я никогда не слышал, чтобы это кому-нибудь помогло. Мой отец — когда у меня еще был отец — постоянно нанимал священников, но я не замечал, чтобы наша жизнь при этом становилась лучше. Мастер, можете ли вы мне указать хоть на какую-то пользу от религии?

Наставник некоторое время молчал, разглядывая свои сложенные руки. Наконец он тяжело вздохнул и посмотрел прямо на меня.

— Лобсанг, — сказал он, — религия на самом деле очень нужная вещь. Она абсолютно необходима и очень важна тем, что открывает для своих приверженцев Духовный Путь. Без религии люди были бы хуже диких зверей. Без религии им был бы чужд голос совести. Я хочу сказать, что не важно, является ли человек индуистом, буддистом, христианином или иудеем. У всех людей красная кровь, и все веры, которые они испо­ведуют, по своей сути сводятся к одному.

Наставник остановился и посмотрел на меня, стараясь определить, понимаю ли я то, о чем идет речь. Я кивнул, и он продолжил:

— Здесь, на Земле, большинство людей очень похожи на детей в школе, которые никогда не видели Главного Учителя и мира за предела­ми школы. Представь себе здание школы, полностью огражденное вы­сокими стенами; в этой школе есть разные учителя, но главные из них никогда не показываются в обычных классах. Ученики в этой школе имеют все основания полагать, что Главных Учителей не существует, у них даже не возникают мысли о том, что есть кто-то выше, чем их привычные наставники. И только когда человек сдает экзамены и готов перейти на более высокую ступень, он оказывается способным выйти за пределы школьных стен, посмотреть окружающий мир и, возможно, встретить Главного Учителя. Люди очень часто требуют доказательств. Они считают, что должны иметь доказательства всего, в том числе и доказательство существования Бога. Единственный способ получить эти доказательства — это научиться совершать астральные путешествия и развить свой дар ясновидения. Дело в том, что Великую Истину можно отыскать лишь вырвавшись за пределы объективного мира.

Он снова остановился и внимательно посмотрел на меня, пытаясь определить, правильно ли я понимаю его слова. Я слушал его и видел смысл во всем, что он говорил.

— Давай вообразим теперь, что мы знаем, как зовут Главного Учи­теля, и учимся в каком-то классе. Однако рядом находится еще один класс, заполненный такими же учениками, которые утверждают, что у Главного Учителя другое имя. Тут третья группа учеников прерывает наш спор, утверждая, что все мы идиоты, потому что Главного Учителя нет вообще, о чем свидетельствуют наши разногласия по поводу его имени. Теперь, Лобсанг, — улыбнулся мой Наставник, — ты ви­дишь, что в одном классе могут быть индуисты, которые называют своего Главного Учителя одним именем. Другой класс может быть за­полнен христианами, которые называют своего Главного Учителя по-другому. Мы сможем найти Бога — Высшую Сущность — только тогда, когда научимся видеть самое существенное в каждой религии. Мы мо­жем поклоняться Ему различными способами, потому что все что нуж­но — это поклоняться, глубоко веря в Его существование.

Дверь открылась, и слуга принес еще одну порцию чаю. Мой Нас­тавник налил себе чуть-чуть и с удовольствием выпил. Я заметил, что после такого длинного монолога у него пересохло в горле. Я решил, что мне тоже следует выпить, потому что и меня мучила жажда от долгого слушания.

— Предположим, Лобсанг, что все послушники, монахи и ламы из монастыря Роуз-Фене не несут никакой ответственности за свое поведе­ние. В этом монастыре семь тысяч обитателей. Предположим, что каж­дый делает, что хочет, и нет никаких наград и наказаний. Предположим, что любой может делать то, что пожелает, не испытывая при этом никаких угрызений совести. В таких условиях очень скоро наступит анархия, могут начаться убийства и все, что угодно. Поэтому для людей очень важно во что-то верить. Религия позволяет наряду с физической дисциплиной поддерживать духовную. Физическая дисциплина подра­зумевает игру, при которой побеждает сильнейший. Духовная же руко­водствуется любовью. Мир сегодня очень нуждается в том, чтобы вернуться к религии, — не к какой-нибудь определенной, а к любой. Каж­дый должен обратиться к религии, которая больше подходит его темпе­раменту.

Я сидел и удивлялся всему этому. Я понимал смысл дисциплины, но не мог понять, почему мы не получаем ответ на молитвы.

— Благородный Мастер, — спросил я, — все это очень хорошо, но если религия так полезна нам, почему все же мы не получаем ответ на наши молитвы? Я молился, стремясь не попасть в эту дыру — ой! — я хотел сказать, в монастырь, но, несмотря на все свои молитвы, я здесь. Если религия так хороша, почему меня сослали сюда, почему все мои молитвы остались без ответа?

— Лобсанг, откуда ты взял, что твои молитвы остались без ответа? Ты имеешь неправильное представление о молитвах. Многие люди ду­мают, что человек, который молится, обязательно простирает руки и просит какого-то таинственного Бога дать ему преимущества перед сво­ими приятелями. Люди молят о деньгах. Некоторые просят Бога, чтобы он лишил их врагов обеих рук. Во время войны противоположные стороны молятся за победу, и при этом оба противника утверждают, что Бог на их стороне и готов сокрушить врага. Ты должен помнить, что когда человек молится, он молится только за себя самого. На самом деле Бог не похож на огромную куклу, которая сидит на престоле, выслуши­вает петиции в форме молитв и раздает направо и налево все, о чем ее ни попроси!

Наставник засмеялся и продолжал:

— Представь себе, что ты пришел к Настоятелю и сказал ему, что ты молился, чтобы он отпустил тебя из монастыря или дал тебе боль­шую сумму денег. Ты думаешь, что он ответит на твою просьбу и сделает то, о чем ты просишь? Скорее всего, он сделает все наоборот.

Я был согласен с тем, что в этом есть какой-то смысл. Однако я все еще не видел смысла в том, чтобы молиться, если невозможно получить то, о чем просишь. Я сказал об этом.

— Твое представление о молитве полностью собственническое. Ты молишься, думая только о себе. Ты думаешь, что можно помолиться, и Бог пришлет тебе целый мешок колотых грецких орехов. Ты думаешь, можно помолиться, и огромный пакет индийских сладостей свалится прямо тебе в руки. Молиться нужно о добре для других. Молясь, нужно благодарить Бога. Молитвы должны состоять из просьб о том, что ты хочешь сделать для других, а не для себя. Когда ты молишься, твои мысли заряжаются энергией, и поэтому, если это возможно и удобно, ты должен молиться вслух. Это придает молитвам дополнительную силу. Но ты должен быть уверен, что твои молитвы не противоречат законам.

Выслушав все это, я едва заметно кивнул. Мне казалось, что молит­вы все-таки не очень эффективны.

Мой Наставник улыбнулся в ответ на мое выражение непонимания и продолжил:

— Ты думаешь, что молитва — это просто трата времени. Но предположим, что ты можешь получить ответ на свою молитву. Допус­тим, что кто-то умер, а ты помолился, и этот человек смог вернуться к жизни. Неужели ты думаешь, что возвращать к жизни умершего — это такое хорошее занятие? Некоторые люди умоляют, чтобы Бог покарал неугодного им человека. Неужели ты думаешь, что Бог будет убивать людей только потому, что какой-то необразованный и эгоистичный человек молит его об этом?

— Благородный Мастер, в храмах ламы молятся в один голос и просят при этом Бога о самых разных вещах. В чем смысл этого?

— В храмах ламы молятся особым образом. Во время молитвы они направляют свои мысли, выраженные особыми словами, на помощь людям в их горе. Они молятся, чтобы телепатически поддержать тех, кто нуждается в помощи. Их молитвы возвращают надежду тем, кто, подобно призракам, затерявшимся в пустыне, никак не может найти правильный путь. Если человек умер, ничего не зная о другой стороне смерти, он может заблудиться в болоте невежества. Таким образом, ламы, посылая телепатические сигналы, молятся для того, чтобы все, кто нуждается в помощи, могли получить ее.

Наставник строго посмотрел на меня и добавил:

— Ламы молятся не для собственной выгоды и не для того, чтобы получить повышение в чине. Лама никогда не будет просить, чтобы такой-то человек, например, свалился с крыши, даже если этот человек причинил ламе много зла. Лама молится лишь о помощи другим.

Мои представления о религии сильно пошатнулись. Я всегда счи­тал, что Бог или Благословенная Мать Долма обязательно ответят на молитвы, если они были произнесены с достаточным рвением. Когда меня должны были отправить в монастырь, я молился, пока не потерял голос. Но, несмотря на это, я все же вынужден был сюда прийти. Созда­валось впечатление, что молитвы помогают кому угодно, только не мне.— Я прочел твои мысли и не могу полностью согласиться с ними, — заметил мой Наставник. — Если человек считает себя духовно разви­тым, он должен делать для других то, что хочет для себя. Ты обязан молиться о том, чтобы иметь силу и мудрость. Это нужно делать для того, чтобы помогать другим, даруя им силу и мудрость. Ты не должен просить о том, что нужно тебе. Это лишь напрасная и бесполезная трата времени.

— Значит, религия — это только то, что человек делает для других? — спросил я.

— Не совсем так, Лобсанг. Религия это то, чем мы живем. Это принципы поведения, которых мы добровольно придерживаемся с тем, чтобы наше Высшее Я могло очищаться и совершенствоваться. По­ощряя чистые мысли, мы должны отвергать все недостойное, укрепляя и развивая при этом сущность, которая остается с нами, когда мы поки­даем физическое тело. Когда ты достигнешь мастерства в астральных путешествиях, ты сможешь сам увидеть истину. А пока ты должен принять мои слова на веру. Религия — это реальность, она необходима. Если ты молишься и твои молитвы остаются без должного внимания, вполне может быть, что именно в этом и заключается их своеобразное исполнение. Перед тем, как прийти на Землю, человек составляет опре­деленный список тех преимуществ и недостатков, которые должны соп­ровождать его на Земле. Мы планируем нашу жизнь так же, как студент огромного колледжа планирует свой курс обучения, чтобы по окон­чании учебы стать тем, кем хочет.

— Думаете ли Вы, что одна религия может быть лучше другой? — спросил я робко.

— Религия никогда не может быть лучше, чем человек, ее испове­дующий. Возьмем, к примеру, буддистских монахов. Некоторые из них — очень порядочные люди, другие — не слишком. Религия у каждого своя. У каждого свой путь в ней. Все люди видят в религии разное. И неважно, является ли человек буддистом, индуистом, иудеем или хрис­тианином. Дело в том, что каждый исповедует религию так, как может, и верует в то, во что может.

— Мастер, — снова спросил я, — правильно ли поступают люди, меняющие свою религию? Достойно ли буддисту становиться христиа­нином и наоборот?

— Мое личное мнение, Лобсанг, состоит в том, что кроме очень редких, исключительных случаев, человек не должен менять религию. Если человек вырос в христианской семье и живет в западном мире, этот человек должен придерживаться христианства. Человек впитывает ре­лигиозные верования вместе с первыми звуками родного языка. Часто случается, что человек, рожденный христианином, внезапно становится индуистом или буддистом. При этом определенные наследственные факторы и врожденные черты приводят к неправильному пониманию новой религии. И очень часто, чтобы компенсировать это, человек ста­новится жадным, фанатичным по отношению к новой религии, в то время как в глубине души у него остаются неразрешенные проблемы и сомнения. Результат редко бывает удовлетворительным. Я считаю, что если человек родился и вырос в какой-то религиозной среде, это означа­ет, что он принял соответствующую религию, и поэтому не должен ее менять.

— Гм! — смутился я. — Все это означает, что мои представления о религии переворачиваются вверх дном. Выходит, человек должен отда­вать другим, не требуя ничего взамен? Сам же он должен надеяться, что кто-то попросит за него?

— Человек должен просить о понимании и о том, чтобы быть способным помочь другим, потому что только помогая другим, мы узнаем себя, только обучая других, мы обучаем себя, и только спасая других, мы спасаем себя. Человек должен отдать, прежде чем он сможет получить. Он должен отдавать самого себя, отдавать свое сострадание, свое милосердие. Пока человек не научится отдавать, он не сможет ничего получить. Человек не может надеяться на милосердие, прежде чем сам не проявит его. Он не может рассчитывать на понимание, пока не поймет проблемы других. Религия — великое начинание, Лобсанг, слишком великое, чтобы разобраться в нем в такой короткой беседе. Однако подумай об этом. Подумай, что ты можешь сделать для осталь­ных. Подумай, как ты сможешь принести радость другим, как ты помо­жешь им в духовном развитии. И позволь мне спросить кое-что у тебя, Лобсанг. Ты хорошо зарекомендовал себя, спасая бедного старого мона­ха, попавшего в беду. Позволь мне спросить у тебя откровенно, ты ведь получил удовлетворение от этого, не так ли?

Я задумался над этим. Да! Это была правда. Я чувствовал удовлет­ворение, спускаясь вслед за благородным Кис-Кисом, и впоследствии, оказывая помощь старику.

— Да, уважаемый Мастер. Вы правы. Я получил большое удовлет­ворение.

Упали вечерние тени, и закат натянул над нашей долиной свое пурпурное покрывало. В далекой Лхасе начали один за другим появлять­ся огоньки. Было видно, как за шелковыми занавесками движутся люди. Где-то под нашим окном один из котов издал жалобный крик, и вскоре ему ответил другой кошачий голос. Мой Наставник встал и потянулся. Казалось, у него тоже онемели конечности. Я поднялся на ноги и чуть было не свалился лицом вниз: мы сидели и разговаривали так долго, что мои ноги совсем затекли. Лама подхватил меня и помог удержаться на ногах. Некоторое время мы смотрели в окно. Потом мой Наставник сказал:

— Этой ночью было бы неплохо как следует отдохнуть, потому что — кто знает? — завтра мы, возможно, будем очень заняты. Спокойной ночи тебе, Лобсанг, спокойной ночи.

— Благородный Мастер, — сказал я, — спасибо за то, что вы удели­ли мне столько времени. Вы так хорошо все объяснили, что, несмотря на свой очень нерасторопный и вялый ум, я, кажется, начинаю кое-что понимать. Спасибо Вам. Спокойной ночи.

Я поклонился и пошел к двери. — Лобсанг! — позвал меня Наставник, и я повернулся к нему. — Господин Настоятель очень хорошо отзывался о тебе, и это нужно отметить особо, потому что он весьма аскетичный и строгий человек. Ты молодец. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, — снова сказал я и ушел к себе. Я быстро закончил свои нехитрые приготовления ко сну и лег. Мне долго не спалось. Я думал о тех вещах, которые услышал. И чем больше я думал, тем очевиднее мне становилось, что искренняя привержен­ность религии является залогом успешного духовного развития.

Глава 14. Путешествие в горы