Тибетский лама

Глава 14. Путешествие в горы

Я недовольно перевернулся и некоторое время лежал, соображая, где нахожусь. С большой неохотой я заставил себя выглянуть в окно. Небо на востоке было светло-розовым. Кристаллики льда, висящие высоко над отчетливо вычерченными в прозрачном воздухе горными пиками, сверкали всеми цветами радуги. Справа от меня небо было еще темно-фиолетовым, и я наблюдал, как оно постепенно светлело. Было холодно. Каменный пол напоминал глыбу льда. Я дрожал. Мое старое тонкое одеяло было слабой защитой от утреннего холода. Я зевнул и протер глаза, пытаясь отогнать сон. Процедура вставания обещала быть столь неприятной, что мне хотелось отложить ее хотя бы на несколько минут.

Все еще наполовину спящий, я неохотно нащупал «подушку», ко­торую заменяла мне мантия. Плохо соображая после глубокого сна, я долго копошился, пытаясь определить, где у нее «верх». Затем я сделал отчаянное усилие, пытаясь натянуть ее на себя. К своему величайшему огорчению я обнаружил, что не попал внутрь. Я выругался и вдруг заметил, что нечаянно разорвал свою мантию. В одном протертом месте была старая дыра, и теперь она легко поддалась моему усилию. Стоя голым на морозном воздухе, я мрачно осматривал поврежденное место. Было настолько холодно, что воздух, который я выдыхал, клубился небольшими белыми облаками. Что скажет мой куратор? Мне уже при­ходилось иметь с ним дело, и поэтому я знал, что он скажет: «Порча монастырского имущества — это бессмысленная глупость со стороны безмозглого мальчишки!»

Нам никогда не выдавали новые мантии. Если кто-то вырастал из своей, он получал другую от своего старшего товарища. Все наши мантии были такими ветхими, что едва не распадались на куски.

Итак, с моей мантией покончено, решил я, посмотрев на жалкие обрывки. Материал буквально расползался под моими пальцами. Я си­дел и грустил, завернувшись в свое одеяло. Что мне теперь делать? На всякий случай я сделал в мантии еще несколько дыр и, завернувшись в одеяло, словно в мантию, отправился на поиски куратора. Когда я вошел в его комнату, он как раз отчитывал малыша, который просил новую пару сандалий.

— Ноги были изобретены раньше сандалий, мой мальчик! — гово­рил он. — Если я захочу, вы все будете ходить босиком. Ну ладно, вот тебе новая пара. Только будь с ней поосторожней.

— Ну а что тебе? — спросил он, заметив, что я стою, завернувшись в потертое одеяло.

Как он на меня смотрел! В его глазах можно было прочесть нескры­ваемое раздражение, ведь подумать только, какому-то послушнику опять нужно было что-то получить на его замечательном складе!

— Благородный Мастер, — начал я, едва выговаривая слова, — моя мантия порвалась. Она была очень ветхой, и ее давно следовало поме­нять.

— Поменять?! — заорал он. — Только я здесь могу определить, что нужно поменять! Я, а не ты, негодный мальчишка! Уходи отсюда и ходи, завернувшись в свои отрепья! В следующий раз будешь думать, прежде чем говорить.

Один из слуг наклонился и что-то прошептал ему на ухо.

— Что? Что? Что ты сказал? Продолжай! — пробубнил куратор, нахмурившись.

— Я сказал, что этот мальчик недавно был на приеме у Высочайше­го, а вчера его вызывал наш Настоятель. Этот мальчик — чела благород­ного Мастера, Ламы Мингьяра Дондупа, — сказал слуга.

— Угу! — пробормотал куратор. — Почему же, во имя зуба Будды, ты сразу не сказал мне, кто он? Ты дурак! Ты глупее любого послушника!

Затем он повернулся ко мне, и натянутая улыбка появилась на его строгом лице. Было заметно, что он усердно пытается выглядеть как можно любезнее.

— Дай мне посмотреть твою мантию, — сказал он.

Я молча протянул ее, повернув так, что дыры на спине сразу же бросались в глаза. Он взял разорванное одеяние и легонько потянул его. К моему облегчению дыра увеличилась, и наконец мантия распалась на две части. Открыв рот от изумления, куратор посмотрел на меня и сказал:

— Да! Она действительно немного порвана. Пойдем со мной, и ты получишь новую.

Он взял меня за локоть и пощупал мое одеяло.

— Гм! Одеяло у тебя тоже очень старое. С ним может случиться то же, что и с мантией. Нужно будет и его поменять, — сказал он.

Мы вошли в какую-то комнату. О! Это был целый зал. Мантии всех размеров висели на крюках, вбитых в стену. Тут были мантии и для высочайших лам и совсем скромные одеяния для обычных работников. Он вел меня, держа за руку. Мы часто останавливались, он ощупывал висящие вещи и морщился. Было заметно, что он влюблен в каждую из них.

Мы пришли туда, где висела одежда для послушников, и останови­лись. Мастер погладил свою щеку и потянул за мочку уха.

— Итак, ты — тот самый мальчик, который сначала слетел с кры­ши, а затем вспорхнул обратно? Гм! Ты тот, кто по специальному распо­ряжению встречался с Высочайшим? Гм! Ты тот, кто лично беседовал с господином Настоятелем нашего монастыря? Гм! И, что самое удиви­тельное, ты добился расположения Настоятеля! Гм!

Он нахмурился и, казалось, смотрел куда-то вдаль. Я полагаю, он размышлял о том, что — кто знает — может мне придется еще раз увидеть Высочайшего или Настоятеля. Этот тщеславный человек поду­мал, что тогда я, быть может, замолвлю за него словечко.

— Я собираюсь сделать нечто необыкновенное. Я дам тебе новую мантию, одну из тех, что сшили на прошлой неделе. Если Высочайший благоволит тебе, если господин Настоятель благоволит тебе, и если ве­ликий Лама Мингьяр Дондуп благоволит тебе, это значит, что я должен подыскать тебе одежду, в которой ты, оказавшись перед ними, не опо­зоришь меня. Гм!

Он вышел в другую комнату, которая была продолжением большо­го склада. Здесь были новые мантии, их недавно сшили монахи, работа­ющими под руководством лам. Он порылся в куче одежды, которую еще не развесили на крюки. Вытащив мантию, он сказал:

— Надень ее. Посмотрим, хорошо ли она на тебе сидит.

Я поспешно сбросил с себя одеяло и, постаравшись аккуратно его сложить, примерил новую мантию. Мне было хорошо известно, что новая мантия была своеобразным знаком для послушников и монахов. Такую мантию обычно носил человек, который побывал в какой-то «передряге», и поэтому заслуживает особого внимания. Я был очень рад получить новую мантию. Таким образом я из обычного послушника, носившего потрепанную одежду, превращался в очень важного чело­века.

Новая мантия пришлась мне впору. Она была сшита как раз на меня, и хотя я носил ее всего несколько минут, мне уже стало намного теплее.

— Мне в ней очень удобно, Мастер, — сказал я с большим удовлет­ворением.

— Гм! Мне кажется, мы можем придумать что-нибудь получше. Подожди немного.

Он опять стал рыться в куче, что-то бормоча себе под нос и быстро перебирая четки. Затем он перешел к другой куче и в конце концов вытащил из нее очень красивую мантию. Вздохнув, он величественно произнес:

— Это мантия из особой партии. Она была сшита для торжествен­ных случаев. Примерь ее. Мне кажется, что, надев ее, ты произведешь хорошее впечатление на высших господ.

Да, в этом можно было не сомневаться. Мантия была замечатель­ной. Она мне понравилась. Возможно, она была немного длинновата и доставала мне до самых стоп, однако это означало, что мне есть куда расти, и что прекрасная мантия будет дольше принадлежать мне. В любом случае то, что кажется немного длинным, всегда можно укоро­тить, сделав спереди большую складку. В образовавшемся при этом огромном мешке можно носить с собой много полезных вещей. Я вер­телся на месте, а куратор внимательно осматривал меня. Наконец он кивнул и, оттянув нижнюю губу, задумчиво заметил:

— Мы с тобой зашли уже так далеко, что можно сделать еще один шаг. Эта мантия твоя, мой мальчик, но я дам тебе еще одну, потому что, как мне кажется, ты не из тех, кто с ними церемонится.

Мне было трудно разобрать его слова, потому что он бормотал их себе под нос, повернувшись ко мне спиной и роясь в куче мантий. В конце концов он повернулся ко мне, держа в руках еще одну мантию.

— Примерь ее, — сказал он. — Я слышал, тебе выделили собствен­ную комнату в той части монастыря, где живут ламы, поэтому никто из старших ребят не сможет отобрать у тебя эту мантию.

Я был в восторге. Теперь у меня было две мантии: одна — на каждый день, а другая — парадная. Куратор с заметным раздражением посмотрел на мое одеяло.

— О, мы ведь собирались заменить тебе одеяло. Пойдем со мной и подберем что-нибудь получше.

Он потащил меня за собой в главное хранилище и позвал монаха, который пришел с лестницей в руках. Монах ловко забрался по лестни­це и взял одеяло с одной из полок. Нужно сказать, что по сравнению с мантией оно оставляло желать лучшего, и поэтому куратор, недовольно вздохнув, ушел в смежную комнату. Когда через несколько секунд он вернулся оттуда, у него в руках было одеяло высшего качества.

— Возьми это, мой мальчик, возьми, — проговорил он дрожащим голосом, — это одно из наших лучших одеял, изготовленных для осо­бых случаев. Возьми его и, когда встретишь господина Наставника, помни о том, как хорошо я с тобой обошелся и как роскошно одел.

Куратор прикрыл глаза руками и принялся всхлипывать, словно скорбя о расставании с такими замечательными и качественными ве­щами.

— Я очень обязан Вам, благородный Мастер, — ответил я. — Уве­рен, — тут я пустил в ход дипломатию, — что мой Наставник, лама Мингьяр Дондуп, очень высоко оценит Вашу доброту ко мне. Спасибо Вам!

Сказав это от чистого сердца, я повернулся и вышел из кладовой. Слуга, стоявший снаружи, торжественно подмигнул мне, и мне приш­лось приложить усилие, чтобы громко не рассмеяться в ответ.

Я вышел в коридор и направился в свою комнату. Я так спешил, неся в руках мантию и одеяло, что чуть было не столкнулся со своим Наставником.

— О, благородный Мастер, — воскликнул я. — Прошу прощения. Я не заметил Вас.

Мой Наставник засмеялся и сказал:

— Лобсанг, ты выглядишь, как странствующий торговец. Можно подумать, что ты только что вернулся из-за гор. Не решил ли ты перек­валифицироваться?

Я рассказал ему обо всех неприятностях: о том, что моя мантия разорвалась сверху донизу, о кураторе и о том, как он, отчитывая одного из малышей, пообещал, что все будут ходить босыми. Наставник завел меня в свою комнату, и мы сели. Внезапно внутри меня что-то громким звуком напомнило, что я давно не ел. К моему счастью, Наставник услышал это предупреждение. Он улыбнулся и сказал:

— Я вижу, ты тоже еще не завтракал. Ну что ж, позавтракаем вместе.

Он позвонил в серебряный колокольчик.

Вскоре тсампа оказалась перед нами. Мы принялись за еду и до конца завтрака не обменялись ни словом. Позже, когда слуга убрал посуду, Наставник сказал:

— Итак, ты произвел впечатление на куратора. И, должно быть, сильное впечатление, если он расщедрился на целых две мантии и одно одеяло в придачу. С тобой трудно соревноваться!

— Мастер, у меня из головы никак не выходят мысли об одежде. Если куратор сказал, что мы должны ходить без сандалий, почему бы нам не ходить без одежды?

Мой наставник засмеялся и заметил:

— Много лет назад люди вообще не носили одежду и поэтому никогда не ощущали недостатка в ней. В те времена тело могло приспо­сабливаться к широкому диапазону температур. Сейчас, пользуясь одеждой, мы изнежились и разрушили механизм терморегуляции.

Он замолчал, обдумывая что-то, а затем снова засмеялся:

— Но ты представь себе кого-нибудь из наших толстых старых монахов, прогуливающихся по двору совсем без одежды. Вот это было бы зрелище! История одежды очень интересна. Поначалу люди совсем не носили ее. В то время не было ни обманов, ни предательств, потому что все могли видеть ауру друг друга. Но однажды вожди племен реши­ли обзавестись чем-то, что отличало бы их от остальных людей. Для этой цели стали использовать пучки перьев или несколько мазков крас­ки, изготовленной из различных ягод. Тут в дело вмешались женщины. Им тоже захотелось украсить себя. Они тоже стали использовать пучки перьев.

Наставник улыбнулся, подумав обо всех этих людях, и я довольно ярко представил себе нарисованную им картину. Он продолжал:

— Когда некоторые мужчины и женщины впервые украсили себя, остальные, подражая им, почувствовали необходимость в том же. В конце концов все различия стерлись, и поэтому вожди были вынужде­ны добавить к своим нарядам еще кое-что. Вся история повторилась сначала, в результате чего люди приобретали все больше и больше одеж­ды. В конце концов женщины стали одеваться довольно вызывающе. Своей одеждой они старались прикрыть то, что не следует прикрывать. Пойми меня правильно, когда люди могут видеть ауру, нет ни преда­тельства, ни войн, ни двурушничества. Именно с тех пор, когда люди качали носить одежду, они перестали видеть ауру и утратили свои ясно-видческие и телепатические способности.

Он строго посмотрел на меня и сказал:

— Сейчас будь особо внимательным. То, что я скажу, очень тесно связано с задачей, которую ты должен будешь выполнить в будущем. Я кивнул, чтобы показать, что слушаю его внимательно. Наставник продолжил:

— Если ясновидящий, который может видеть ауру другого челове­ка, хочет достаточно точно определить какую-то болезнь, он должен осмотреть неприкрытое тело. Когда люди одеты, их аура загрязнена.

Я удивленно приподнялся на своем месте, потому что не мог по­нять, как одежда может загрязнить ауру. Я сказал об этом. Мой Настав­ник сразу ответил:

— Если человек обнажен, его аура не подвержена воздействию никаких других аур. Если же человека одеть в платье из ячьей шерсти, на его ауру начнет оказывать влияние аура яка, аура человека, который стриг яка, аура человека, который чесал и прял пряжу и, наконец, аура того, кто ткал материал. Поэтому, если ты будешь разглядывать ауру сквозь одежду, тебе вполне может открыться вся личная жизнь яка и его семьи, а это не совсем то, что тебе нужно.

— Но, Мастер, — последовал мой изумленный вопрос, — как все же одежда влияет на ауру?

— Я расскажу тебе. Все сущее имеет собственное поле влияния — магнетическое поле. Посмотрев в окно, ты видишь яркий дневной свет, но если прикрыть окно шелковой заслонкой, этот свет будет сразу изме­нен влиянием заслонки. Другими словами, в этом случае ты будешь видеть голубоватое свечение, которое вряд ли поможет тебе сказать, что представляет собой настоящий солнечный свет.

Он довольно криво усмехнулся мне и продолжал:

— В действительности, очень хорошо, что люди так неохотно рас­стаются со своей одеждой. Я всегда считал, что у каждого человека существует своеобразная историческая память о том, что без одежды его аура может быть увидена и истолкована кем-то другим. Сегодня многие люди, как правило, имеют греховные мысли. Поэтому им неп­риятно, когда другие узнают о том, что владеет их сознанием. Чтобы этого не происходило, они покрывают тела одеждами. Однако все это не больше чем маскарад. Ведь за масками чистоты и невинности скрывает­ся греховность.

Несколько секунд он думал, а затем добавил:

— Многие религии утверждают, что человек сделан по подобию Бога, но это означает, что человек, стыдящийся своего тела, стыдится образа Бога. Трудно представить, к чему это может привести. На Западе ты увидишь, что люди часто выставляют напоказ одни участки своего тела, а другие оставляют закрытыми, тем самым привлекая к себе вни­мание. Другими словами, Лобсанг, многие женщины на Западе носят вызывающую одежду. Когда я был там, в моду вошли специальные подкладки, которые именовались «веселыми обманщиками». Эти подк­ладки предназначались для того, чтобы заставить мужчин думать, будто женщина обладает тем, чего на самом деле у нее нет. А западные мужчи­ны всего несколько лет назад носили в брюках предметы, которые они называли «дутыми штуками». Это были специальные матерчатые поду­шечки, которые создавали впечатление, что человек, носящий их, щед­ро наделен природой и тем самым может быть мужественным партне­ром. К сожалению, чем больше подкладка, тем меньше мужества! Еще одним недостатком одежды является то, что она закрывает доступ све­жему воздуху. Если люди будут меньше носить одежду и больше прини­мать воздушные ванны, их здоровье заметно улучшится. Если человек постоянно закутан в тряпки, воздух не циркулирует, и размножаются микробы.

Я задумался над этим, но все-таки никак не мог понять, почему одежда способствует размножению микробов. Я выразил свои сомне­ния, на что Наставник ответил:

— Если ты посмотришь на открытый участок земли, ты не заме­тишь на нем ни одного насекомого. Но стоит поднять прогнившее бревно или сдвинуть большой камень, как перед тобой предстанет ог­ромное количество различных букашек. Насекомые, черви и множество других созданий размножаются и живут только в темных изолирован­ных местах. Подобно этому, тело покрывается бактериями и микроба­ми. Солнечный свет препятствует их размножению и позволяет сохра­нить здоровье. Но если человек дает застоявшемуся воздуху скапливать­ся под плотной одеждой, это способствует распространению различных бактерий.

Довольно серьезно посмотрев на меня, он продолжил:

— Позже, когда ты станешь врачом и будешь лечить людей, ты увидишь, что если долго не приводить в порядок одежду, в ней появляются личинки примерно так же, как под камнем, лежащим на земле, скапливаются насекомые. В будущем ты сам узнаешь обо всем этом. Он встал, потянулся и сказал:

— А сейчас нам пора. Я даю тебе пять минут на приготовления, а затем жду в конюшне. Нам предстоит совместное путешествие.

Он дал понять, что я могу взять свою мантию и одеяло и отнести их в свою комнату. Я поклонился, собрал свои пожитки и вышел через смежную дверь. Несколько минут я потратил на подготовку, а потом, как и было сказано, направился в конюшню.

Выйдя на открытое пространство двора, я остановился в изум­лении. Во дворе собралась целая кавалькада. Некоторое время я проби­рался вдоль стены, едва передвигая ноги. Я не понимал, кто это и для чего эти люди здесь собрались. На мгновение мне показалось, что кто-то из Настоятелей собрался в путешествие. Но вдруг появился мой Настав­ник, лама Мингьяр Дондуп. Он быстро оглядывался по сторонам. Мое сердце ушло в пятки, когда я понял, что вся эта суета началась из-за нас.

Я увидел лошадь Наставника и свою, которая была намного мень­ше. Четверо слуг-монахов, которые должны были нас сопровождать, уже сидели верхом. Еще четыре лошади стояли рядом. Они были нагру­жены узлами и свертками, однако груза было немного, и они могли использоваться как запасные. Лошади стояли, фыркая, перебирали но­гами и помахивали хвостами. Я подошел ближе, следя за тем, чтобы не оказаться позади какой-нибудь лошади. Однажды игривый жеребец повернулся ко мне задом и ударил копытом в грудь с такой силой, что я свалился с ног и кубарем покатился по земле. С тех пор я стал намного осторожней.

— Итак, Лобсанг, мы отправляемся в горы. Мы проведем там два или три дня, и ты будешь моим помощником.

Сказав это, он подмигнул мне. Я понял, что это очередной этап моего обучения. Мы подошли к лошадям. Предназначенный для меня конь повернул голову и задрожал, узнав меня. Глаза его округлились, и он недовольно заржал. Нужно сказать, что наша симпатия была взаим­ной. Мне он нравился не больше, чем я ему. Однако монах-конюх ловко подхватил меня и помог сесть в седло. Наставник уже ждал меня, сидя верхом.

— Это хороший конь, — прошептал конюх. — У тебя не должно быть с ним никаких неприятностей.

Наставник огляделся, проверяя, все ли готово. Я находился позади него. Монахи-помощники тоже были на своих местах, держа вьючных лошадей на длинных привязях. Он поднял руку, и мы пустились в путь. Дорога шла вниз с горы.

Оказалось, что мой конь имеет скверную привычку: на крутых спусках он опускал голову так низко, что я вынужден был изо всех сил цепляться, чтобы не соскользнуть с его шеи. Всякий раз, когда он делал это, я упирался ногами в его уши. Насколько я мог судить, это ему нравилось не больше, чем мне — его фокусы. Горная дорога была тряс­кой и очень оживленной, поэтому все мое внимание было сосредоточе­но на том, чтобы удержаться в седле. И все-таки на одном повороте дороги я заставил себя поднять голову и осмотреться. Внизу простира­лась цветущая долина. Когда-то я жил здесь в родительском доме.

Мы спускались все ниже и ниже с горы и наконец, свернув влево, выехали на Лингхорскую дорогу. Мы прошли по мосту, и, когда стала видна китайская миссия, неожиданно для меня свернули направо на дорогу, ведущую в Кашиа-Линга. Я удивился, зачем для поездки в такой маленький парк нужно было собирать целую процессию. Наставник не объяснил мне, в какую часть гор мы направляемся. Горы окружали Лхасу, напоминая чашу, и поэтому о конечной цели нашего путешест­вия я мог только догадываться.

Но тут я внезапно подпрыгнул от радости. От этого мой несчаст­ный конь принялся брыкаться. Наверное, он подумал, что я решил проучить его. Мне удалось удержаться, потому что я так сильно натянул поводья, что его голова задралась назад, и это вскоре заставило его успокоиться. Я получил хороший урок: крепче держи поводья, и ты в безопасности. Лошади перешли на спокойный шаг, и вскоре мы достиг­ли места, где дорога расширялась. Здесь было много торговцев, только что переправившихся через реку. Мой Наставник и старший слуга спе­шились. Слуга направился к перевозчику и вернулся обратно после нескольких минут беседы с ним.

— Все в порядке, уважаемый лама, — сказал он, — мы можем отправ­ляться.

Сразу началась суета. Слуги слезли с лошадей и занялись багажом. Он был снят и перенесен в лодку. Затем всех лошадей связали одним длинным поводом, и двое монахов, забравшись верхом, повели их в реку. Я внимательно наблюдал за ними. Монахи подняли свои мантии и закрепили их на уровне талии. Лошади, смело погрузившись в воду, уверено поплыли к другому берегу. Я с удивлением заметил, что Настав­ник был уже в лодке. Он приглашал и меня подняться на борт. Так первый раз в жизни я попал в лодку. За мной последовали двое остав­шихся слуг. Бормоча что-то себе под нос, перевозчик оттолкнулся от берега, Некоторое время я ощущал головокружение, потому что лодка вращалась по кругу.

Лодка была сделана из шкур яков. Они были аккуратно сшиты, и вода не проникала между ними. Полость между шкурами надувалась воздухом. Люди со своими пожитками забирались в лодку, и тогда лодочник брал длинные весла и медленно греб, направляя лодку к про­тивоположному берегу. Когда навстречу дул ветер, переправа занимала много времени. Но лодочнику всегда удавалось наверстать упущенное на обратном пути. Многое, конечно, зависело от направления и силы ветра.

Я был очень счастлив. В эту первую поездку по реке мне предстояло узнать много нового. Я так сильно вцепился пальцами в стены кожаной лодки, что, как мне показалось, острые ногти могли ее повредить. Мне было страшно сдвинуться с места. При каждой попытке пошевелиться что-то прогибалось подо мной. Казалось, я сидел на чем-то очень под­вижном. Это было совсем не похоже на обычное сидение на твердом каменном полу, который никогда не качался. Вдобавок ко всему, по воде катили волны, лодка покачивалась, и я почувствовал неприятные прис­тупы дурноты. Вскоре я понял, что в этот день слишком много съел. Я очень беспокоился, что меня может стошнить прямо перед шутниками. Правильно задерживая дыхание, я смог не посрамить себя. Вскоре дно лодки коснулось покрытого мелкими камнями берега, и мы высадились на землю.

Вскоре наша кавалькада снова тронулась в путь. Наставник, как всегда, впереди, а я за ним, почти распластавшись на своем коне. За нами ехали слуги, разделившись по двое по двое. Шествие замыкали четыре навьюченные лошади. Наставник огляделся и, убедившись, что все го­товы, повернул на запад и пришпорил своего коня.

Мы все тряслись и тряслись на своих лошадях, все время двигаясь на запад, туда, куда уходит утро. У нас было принято говорить, что солнце восходит на востоке, а потом перебирается на запад, унося утро с собой. Очень скоро солнце догнало нас и застыло над головой. Обла­ков не было, и солнечные лучи жгли немилосердно, Однако, когда мы попадали в тень высоких скал, то ощутили сильный холод, На нашей высоте недоставало воздуха, чтобы выровнять жар солнечных лучей и холод горной тени.

Мы скакали несколько часов. Наконец мы достигли того места, которое мой Наставник выбрал для привала. По какому-то не замечен­ному мной сигналу монахи спешились и сразу стали кипятить воду. Топливом служил сушеный навоз яков, а вода была набрана в ближай­шем горном ручье. Примерно через полчаса мы уже ели тсампу. К этому времени я как раз почувствовал острую необходимость в ней. Коней накормили и отвели к ручью напиться.

Я сидел, прислонившись спиной к камню, который по размерам не уступал зданию храма в Чакпори. С высоты этой точки я осматривал долину Лхасы. Воздух был абсолютно чист. Не было ни тумана, ни пыли — все вокруг было видно с удивительной ясностью. Я видел путников и торговцев, проходивших через Западные Ворота. При желании можно было проследить взглядом весь пройденный нами путь, и в начале его снова увидеть лодочника, который перевозил очередную группу путни­ков через Счастливую Реку.

Вскоре пришло время опять отправляться в путь. Лошади были навьючены, мы забрались на них и двинулись дальше по горной тропе, уходя все дальше и дальше вглубь подножья Гималаев. Через некоторое время мы покинули широкую наезженную дорогу, ведущую в Индию, и свернули на едва заметную тропинку, которая поднималась все выше и выше.

Мы двигались медленно. Над нами находился маленький монас­тырь, примостившийся на уступе скалы. Я разглядывал его с огромным интересом — он буквально очаровал меня. В этом монастыре исповедо­вали буддизм, отличающийся от нашего. Монахи и ламы в нем могли жениться и жили со своими семьями в отдельных домах.

Через некоторое время мы наконец достигли плато, на котором находился этот монастырь. Мы увидели монахов и монахинь, гуляющих вместе. Я был очень изумлен, когда обнаружил, что головы монахинь тоже гладко выбриты. У всех здесь были темные лица, которые сверкали на солнце.

— Здесь очень часто случаются песчаные бури, и поэтому все пок­рывают лицо тонким слоем жира, который защищает кожу, — шепнул мне Наставник. — Скоро нам придется надеть кожаные маски.

Все мое внимание было приковано к маленькому монастырю, и я был благодарен судьбе за то, что моя лошадь уверенно стояла на ногах и знала о горных тропах намного больше меня. Неподалеку бегали ма­ленькие дети. Я недоумевал, почему одни монахи должны жить в безб­рачии, тогда как другим позволено жениться. Я не понимал, почему между ветвями одной и той же религии существуют такие различия. Монахи и монахини некоторое время провожали нас взглядами, а затем перестали обращать на нас внимание, словно мы были обычными тор­говцами.

Мы поднимались все выше. Высоко над собой я увидел выкрашен­ную в бело-желтый цвет постройку, теснившуюся на уступе скалы, ко­торую я назвал бы неприступной. Указывая на нее, Наставник сказал:

— Туда мы и направляемся, Лобсанг, именно в эту хижину. Но поднимемся мы туда лишь завтра утром, потому что путь туда очень опасен. Сегодня же мы заночуем здесь в горах.

Мы проехали еще примерно с милю и остановились посреди скоп­ления скал, которые образовали в одном месте подобие блюдца. Мы спешились, привязали и накормили лошадей. Едва мы успели пригото­вить и съесть тсампу, как на нас, словно темный занавес, опустилась ночь. Я завернулся в одеяло и стал всматриваться в пространство между скалами. В стороне Чакпори и Поталы мерцало множество огоньков. Очень ярко сияла луна, и Счастливую Реку впору было переименовать в Серебряную — она сверкала, словно полоска чистейшего серебра. Ночь была спокойной: ни малейшего ветерка, ни одного движения, даже ночные птицы не подавали голоса. Вверху мириадами оттенков мигали яркие звезды. Через мгновение я уснул.

Я проспал целую ночь. Никто не будил меня ни на службу, ни куда-либо еще. Но утром, когда я проснулся, у меня было ощущение, будто по мне прошлась сотня яков. Все кости ныли, и мне никак не удавалось удобно усесться. Я вспомнил своего вредного коня и подумал, что он, должно быть, чувствует себя так же, хотя я при этом и догады­вался, что это скорее всего не так.

Вскоре в нашем маленьком лагере началась суета, дежурные монахи принялись за приготовление тсампы. Я решил прогуляться перед завт­раком и пошел по тропе, разглядывая долину Лхасы. Затем мое внима­ние опять привлекла хижина, располагавшаяся в четверти мили вверху. Выглядела она довольно странно и напоминала одно из птичьих гнезд, плотно прикрепленных к стенам домов, от которых так и ждешь, что они свалятся на голову. Сколько я ни приглядывался, я не мог разгля­деть никакой тропинки, ведущей к этой хижине. Я вернулся и стал есть тсампу, прислушиваясь к разговорам моих спутников. Как только мы закончили еду, Наставник сказал:

— Пора двигаться, Лобсанг. Лошади и трое монахов останутся здесь. Мы возьмем с собой слугу и пойдем вверх.

Моя душа ушла в пятки. Я сомневался, удастся ли мне пройти весь этот путь пешком по склону горы. Я был уверен, что если уж кони не могут преодолеть этот путь, то я и подавно. Слуга отвязал веревку от одной из лошадей и обмотался ею. Мне вручили сумку, хотя я не знал, что было в ней. Наставник и монах тоже взяли по сумке. Трое слуг, оставшихся внизу, выглядели очень счастливыми. Они радовались, что на некоторое время останутся без надзора. Им ничего не нужно было делать, следовало лишь присматривать за лошадьми.

Мы двинулись в путь, пробираясь между камнями и отыскивая места, куда можно уверенно поставить ногу. Дорога становилась все хуже. Монах, вооруженный веревкой и двумя привязанными к ней кам­нями, возглавил нашу группу. Резким движением он бросал веревку перед собой, она обматывалась вокруг камней и зацеплялась за них. Затем монах дергал ее, проверяя, насколько надежно она закреплена. После этого он забирался по веревке вверх и, достигнув конца, еще надежней укреплял ее. Затем по ней поднимались мы с Наставником. Хотя это было довольно опасно, мы проделывали так снова и снова.

Наконец, после одной из особенно трудных попыток мы достигли каменной платформы. Она была шириной тридцать футов и образова­лась, по-видимому, в результате обвала много лет назад. Я поблагодарил Бога за то, что вскарабкался на край этой платформы, а затем с трудом заставил себя встать, поднявшись сначала на колени, и только потом в полный рост. Встав, я сразу посмотрел направо, где всего в нескольких футах находилась хижина. Некоторое время мы стояли, тяжело дыша, стараясь прийти в себя после трудного пути.

Я был очарован открывшимся видом. Я мог видеть буквально все — и Золотую Крышу Поталы, и внутренний двор Чакпори. Насколько я понял, там ожидали прибытия очередного груза трав, потому что мона­хи носились повсюду, а весь монастырь был похож на растревоженный улей. Движение сквозь Западные Ворота было намного интенсивнее, чем обычно. Мне стало жаль, что все это происходит без меня, и я вздохнул, когда вспомнил, что мне пришлось карабкаться на какие-то глупые горы для того, чтобы встретиться с людьми, живущими в уеди­нении. И кому может прийти в голову отгораживать себя от мира в такой хижине?

Тут мне пришлось отвлечься от своих мыслей, потому что со сто­роны хижины приближались три человека. Один из них был очень стар, и его поддерживали двое молодых. Они подошли к нам, и тогда мы, захватив с собой багаж, вместе направились в хижину.

Глава 15. Благословение отшельника