Тибетский лама

Глава 13. Первый визит в родительский дом

Вернулись мы как раз к праздничным церемониям Ло-сар, то есть Нового года. Надо было все вычистить и привести в порядок. На пятнадцатый день Далай-лама прибыл в главный храм, где отслужил несколько служб. После этого он начал свое традиционное шествие по окружной дороге Пакор, огибающей Джоканг и Дом собраний, миновал рынок и прибыл к большим торговым домам, где процессия и остано­вилась. Торжественность сменилась весельем. Богов умиротворили; нас­тупил час удовольствий и развлечений. На огромных подставках, от десяти до пятнадцати метров в высоту, развешаны были картины и целые барельефы из подкрашенного масла: они изображали сцены на религиозные темы. Далай-лама останавливался перед каждой выстав­ленной работой. Тот монастырь, чья работа признавалась наиболее удачной, получал звание лучшего в этом году изготовителя масляных произведений. Это мероприятие проводилось ежегодно. Однако в Шакпори такого рода карнавалы уважением не пользовались, их считали слишком наивными и даже несколько скучными, равно как и скачки лошадей без всадников по долине Лхасы. Больше всего нам нравились гигантские статуи наших легендарных героев. На легкой деревянной конструкции, представляющей остов тела, крепилась огромная голова, вылепленная в реалистическом стиле; внутри, как раз напротив глаз, размещались масляные лампы; когда пламя трепетало, глаза, казалось, оживали. Внутри деревянного каркаса находился крепкий монах; стоя на ходулях, он с безразличием взирал на мир через прорези в централь­ной части фигуры гиганта. Этому исполнителю, оживлявшему статую, грозили самые неожиданные и опасные происшествия: попав одной из ходуль в выбоину, он мог остаться на другой, и тогда ему нелегко было удержаться в равновесии; мог он и просто поскользнуться, не видя как следует дороги. Самую большую опасность представляли масляные лам­пы: сильно раскачавшись, они иногда поджигали всю статую!

Однажды, уже будучи взрослым, я дал себя уговорить нести фигуру Будды, Бога Медицины. Размер фигуры превышал семь метров. Разве­вающиеся одежды Будды били меня по ходулям, а поскольку эти одеж­ды только что принесли со склада, то из них тучей летела моль; как только началось шествие, я почувствовал, что просто задыхаюсь от пы­ли — пыль эта тоже летела из одежд Будды. Я начал чихать и никак не мог остановиться; я чувствовал, что вот-вот упаду — попробуйте в такой ситуации сохранять равновесие! К тому же от моего чихания сотрясалась вся фигура Будды, и горячие капли масла брызгали на мой бритый череп, очень, как оказалось, чувствительный. Я задыхался от вони затх­лой ткани, тысячи обезумевших мотыльков кружились около меня, да еще это горячее масло! Вообще-то масло в лампе обычно бывает в твер­дом состоянии, за исключением небольшой лунки вокруг фитиля, но жара стояла необычная и масло расплавилось. Маленькое отверстие, в которое я должен был смотреть на дорогу, сместилось, и я почти ничего не видел; ни поправить ткань, ни спрыгнуть с ходуль; а если мне и удавалось выглянуть в это отверстие, то все равно впереди идущий заслонял мне обзор, и по тому, как он подпрыгивал и ежился, я понял, что и ему приходится так же, как мне. Но на нас смотрел Далай-лама. Никакого спасения, только идти вперед, задыхаясь и дожариваясь в масле. В тот день, благодаря физическому напряжению, духоте и жаре, я изрядно сбавил в весе! Зато вечером одно высокопоставленное лицо обратилось ко мне с комплиментом:

— Это было великолепное представление, Лобсанг, из тебя бы вы­шел настоящий комедиант!

Я, конечно же, не стал ему объяснять, что все уморительные движе­ния, которые его так позабавили, я совершал отнюдь не по доброй воле. И можете не сомневаться, что после этого приключения я больше никог­да не носил деревянных фигур!

Спустя пять или шесть месяцев меня постигло настоящее несчастье. Неожиданно налетел ураган, поднявший в воздух тучи пыли и мелкой гальки. Я как раз находился на крыше нашего склада: мне показывали, как укладывать листовое золото, обеспечивая в то же время герметич­ность. Порыв ветра сорвал меня с крыши и бросил на другую в шести-семи метрах ниже. Еще один порыв ветра — и я покатился по краю крыши, сорвался с нее и, пролетев почти сотню метров, упал в канаву у обочины дороги. К счастью, перед этим шли дожди, и канава, куда меня бросило, была затоплена водой; я упал лицом в воду и одновременно услышал треск. «Наверное, ветка дерева», — мелькнула мысль. Удар меня почти оглушил. Пытаясь подняться из грязи, я почувствовал ост­рую боль в руке и левом плече. Я все же поднялся — сперва на колени, потом на ноги и направился, шатаясь, к сухой части дороги. Я почти терял сознание от боли и двигался вперед словно слепой. Каждый шаг болью отдавался во всем теле. На полпути меня встретили монахи, бе­жавшие навстречу. Оказалось, что вместе со мной был сброшен с крыши еще один мальчик, но ему повезло еще меньше, чем мне: он разбился насмерть. Дальше меня уже несли и сразу поместили в комнату моего учителя, который тут же осмотрел меня.

— Эх, бедные малыши, нельзя было вас посылать на крышу в такую погоду.

Затем он обратился ко мне:

— Перелом руки и ключицы, Лобсанг. Кости надо ставить на место. Дело неприятное, но я постараюсь, чтобы боль была не сильной…

Прежде чем я успел что-то сообразить, он уже вправил ключицу и наложил шину. Когда он принялся за руку, я охнул от боли, но учитель действовал ловко и быстро. На руке вскоре тоже оказалась шина. Ос­тальную часть дня я провел в постели. На следующее утро лама Мингьяр Дондуп сказал мне:

— Занятий забрасывать нельзя. Позанимаемся здесь вдвоем. Как и все люди, ты воспринимаешь новый материал с некоторой неохотой. Ничего, я попробую снять твое «сопротивление» гипнозом.

Он закрыл ставни, и комната погрузилась в темноту. Лишь слабо горели лампы на алтаре. Учитель вынул откуда-то небольшую коробоч­ку и установил ее напротив на полочке. Мне стало казаться, что я вижу яркие вспышки, цветные пятна, полоски и черточки, а затем все это померкло и исчезло в беззвучно накатившей волне сплошного яркого света.

Проспал я не один час, потому что, проснувшись, увидел в окно, как пурпурные вечерние тени наполняют долину внизу. В окнах храма По­тала загорались огоньки, другие мигали на улицах и между домами — ночная стража делала первый обход. В городе начиналась вечерняя жизнь. В комнату вошел учитель:

— О, наконец-то ты возвратился! Кажется, астральный мир пришел­ся тебе по вкусу. Ты даже не хотел просыпаться. А сейчас, по-моему, ты проголодался, как всегда?

При этих словах я действительно почувствовал, что умираю с голоду. Принесли еду. Я ел, а учитель продолжал разговор:

— По всем нормальным законам твоя душа должна была оставить тело, но звезды утверждают, что жить ты будешь до самой смерти, которая наступит через много лет в стране красных индейцев — в Аме­рике. Сейчас монахи отправляют службу по мальчику, который упал вместе с тобой и разбился. Он умер мгновенно.

Мне не раз приходилось завидовать тем счастливчикам, кто уже пересек жизненный рубеж. Мой опыт астральных путешествий подтверждал, что там действительно здорово. Но я напоминал себе, что никто не любит школу, а учиться все-таки надо — наша жизнь на земле есть не что иное, как учеба. Но ох какая же она тяжелая — даже когда кости переломаны, приходится учиться еще больше!

В течение следующих двух недель моя учебная нагрузка была боль­ше, чем когда-либо, Это для того, объясняли мне, чтобы я не думал о переломах. К концу этого срока кости срослись, но боль еще не прохо­дила. Однажды утром, вернувшись в комнату Мингьяра Дондупа, я застал его за чтением какого-то письма. Он взглянул на меня:

— Лобсанг, мы приготовили пакет с целебными травами для твоей почтенной матери. Ты можешь сам завтра утром отнести его и провести дома весь день.

— Я думаю, что отец не хочет меня видеть. Он тогда даже не огля­нулся, когда я окликнул его с лестницы Поталы.

— Так и должно быть. Он знал, что ты только что получил особые знаки расположения от Неоценимого. Он не мог обращаться к тебе в мое отсутствие, поскольку Неоценимый отдал тебя под мою полную опеку.

Учитель посмотрел на меня лукаво и засмеялся:

— Во всяком случае, твоего отца завтра дома не будет. Он уехал на несколько дней в Джангдзе по делам.

На следующий день учитель осмотрел меня с головы до пят.

— Хм, ты немного бледен, но чист и ухожен, а это самое главное для матери! Вот шарф, не забывай, что ты лама и должен соблюдать все правила. Ты пришел сюда пешком, сегодня ты сядешь на лучшего белого коня. Возьми моего. Ему надо поразмяться.

Кожаный мешок с травами следовало завернуть в шелковый шарф. Но чтобы шарф не испачкать, я сунул его за пазуху и решил, что выну его только подъезжая к дому.

Итак, мы пустились с холма вдвоем: я и белая лошадь. На полдороге конь остановился и посмотрел на меня внимательно. По всему было видно, что я ему не нравлюсь, потому что он легонько заржал и пустился вскачь, как бы говоря, что он видывал таких ездоков. Мне тоже очень хотелось сказать ему все, что я о нем думаю, но я помалкивал. В Тибете ламы, фанатично придерживающиеся правил, предпочитают ездить на мулах, поскольку считается, что мул менее похотлив, чем лошадь. На лошадях и пони ездят только не очень разборчивые монахи. Что касает­ся меня, то я всегда предпочитал, если предоставлялся выбор, ходить пешком. Спустившись с холма, мы, по обоюдному согласию, свернули направо; у меня невольно вырвался вздох облегчения — с этой лошадью, кажется, можно ладить. Вероятно, это объяснялось проще: по религиоз­ным соображениям вся система дорог была спланирована так, что, куда бы ты ни ехал, всегда возможен поворот на Лингхор по часовой стрелке. Таким образом, мы свернули направо, пересекли дорогу из Дрэпунга и направились по окружной дороге Лингхор. Проезжая мимо храма Пота­ла, я подумал, что по привлекательности он не подлежит сравнению с Шакпори. Наконец, мы пересекли дорогу из Индии, оставив Калингчу слева, а храм Змеи справа. Завидев меня, слуги поспешили открыть ворота. Опасаясь про себя, как бы не упасть с седла, я все же въехал во двор с очень важным видом. К счастью, ко мне поспешил один из конюхов и быстро схватил лошадь под уздцы. Я спешился.

Мы торжественно обменялись с экономом церемониальными шар­фами.

— Благослови этот дом и всех домочадцев, достопочтенный лама-лекарь и господин, — сказал эконом.

— Да благословит вас Светлейший и Всевидящий Будда и ниспош­лет вам доброго здоровья, — ответил я.

— Достопочтенный господин, хозяйка дома распорядилась прово­дить вас к ней.

Я пошел за ним (можно было подумать, что я сам не знаю дороги!), нащупывая шарф за пазухой, которым необходимо было обернуть ме­шок с лекарственными травами. Мы поднялись на верхний этаж в вели­колепные покои матери. «Меня раньше, просто как сына, никогда сюда не пускали», — подумал я с грустью. В комнате матери было полно женщин! Едва завидев их, я хотел было бежать прочь без оглядки! Но не дав мне опомниться, мать сама подошла ко мне, поклонилась и произ­несла приветствие:

— Уважаемый господин и сын, Неоценимый оказал вам большую честь, и мои друзья хотели бы услышать из ваших уст рассказ об этом.

— Уважаемая мать, — отвечал я, — правилами моего ордена запре­щено рассказывать, о чем со мной говорил Неоценимый. Лама Мингьяр Дондуп приказал доставить вам целебные травы и Шарф Приветствия.

— Уважаемый лама и сын, эти дамы приехали издалека, чтобы уз­нать, что происходит в доме Наимудрейшего и как он себя чувствует. Правда ли, что он читает журналы из Индии? Говорят, что у него есть такое стекло, которое позволяет видеть сквозь стены дома?

— Госпожа моя, — ответил я кратко, — я всего лишь лама-лекарь, и не мне говорить о главе нашего государства. Я просто посыльный. Ко мне приблизилась молодая женщина.

— Ты меня не узнаешь? Я — Ясо!

Сказать правду, я действительно не узнал ее: настолько она сделалась пышной и нарядной. От страха по спине поползли мурашки. Восемь, нет, девять женщин на меня одного. Нет, это уж слишком. Мужчины, да, я с ними знаком и знаю их манеры, но женщины! Они смотрели на меня глазами голодных волчиц, готовых наброситься на лакомый кусок. Был только один выход из положения: бежать!

— Уважаемая мать, я передал вам послание, а теперь я обязан вер­нуться к моим обязанностям. Я болел последнее время, и у меня накопи­лось много дел.

Сказав это, я попрощался с дамской компанией, повернулся и почти бегом пустился вниз. Эконом вернулся в свой кабинет. Лошадь ко мне привел конюх.

— Осторожней. Рука и плечо у меня не в порядке, — сказал я ему, когда конюх помогал мне сесть в седло.

Он распахнул ворота, и я выехал на улицу в тот момент, когда мать появилась на балконе и что-то крикнула вслед. Белый конь повернул налево, так чтобы путь по дороге Лингхор снова совершался по часовой стрелке. Ехал я медленно — мне не хотелось сразу возвращаться в монас­тырь. Проехали мимо Гыо-По Линга, Муру Гомпа, словом, сделали пол­ный круг.

По прибытии в монастырь я тут же отправился к ламе Мингьяру Дондупу.

— Лобсанг, неужели за тобой гнались души мертвых? — спросил он, заглядывая мне в глаза. — Да на тебе лица нет!

— Лица нет? — спросил я. — Дело в том, что у матери меня поджи­дала целая банда женщин. Они хотели выведать, как живет Наимудрей­ший и что он мне говорил. Я им ответил, что правилами нашего ордена запрещено говорить о таких вещах. И ушел оттуда поскорее, потому что они с меня глаз не спускали!

Учитель разразился веселым смехом. Чем круглее от удивления ста­новились мои глаза, тем громче он смеялся.

— Неоценимый желает знать, привык ли ты к монастырской жизни или тебя все еще тянет к родителям!

Монастырская жизнь полностью перевернула все мои представле­ния о светской жизни; женщины теперь представлялись мне странными существами (таковыми они остаются и по сей день).

— Но мой дом здесь, — воскликнул я. — Я не хочу возвращаться к отцу. Все эти женские румяна и пудра чуть меня не убили. А эта манера разговаривать! И смотреть! Даже мясники из Шо так не смотрят на барана! — Тут мой голос перешел в шепот: — А видели бы вы их астральные цвета… это ужасно… Уважаемый лама и учитель, не посы­лайте меня больше туда.

После этого он долго надо мной подтрунивал:

— А ну-ка, скажи, Лобсанг, как ты бежал от банды женщин? Или еще:

— Лобсанг, не хочешь ли ты отправиться сегодня к матери? Она устраивает прием, а ее подружки хотят развлечений…

И все же вскоре случилось так, что я, по настоятельному совету Далай-ламы, снова должен был ехать в дом родителей на большой при­ем, организованный моей матерью.

Никто никогда не перечил решениям Неоценимого. Мы все его любили не только как Бога на земле, но и как человека. Характер у него был немного вспыльчивый; у меня, впрочем, тоже. И он никогда не позволял собственным желаниям брать верх над государственными ин­тересами. Бывали случаи, когда Далай-лама гневался, но гнев его продол­жался не дольше нескольких минут. Он был настоящим главой государ­ства и церкви.

Глава 14. Я применяю третий глаз