Тибетский лама

Глава 2. Конец детства

Ай, Юлджи, ты мне вырвешь все волосы! Постой же! Ты хочешь, чтобы я стал плешивым, как монах?

— Тише, Тьюзди Лобсанг. Твоя коса должна быть прямой и хорошо умащенной, иначе твоя достопочтенная мать спустит с меня шкуру.

— Нельзя ли поосторожнее, Юлджи? Ты же мне шею свернешь.

— Ничего, потерпи. Я и так спешу.

Я сидел на земле, а здоровенный слуга возился с моей косой, ухватив­шись за нее, как за дверную ручку. Наконец эта ужасная штука стала дыбом, как смерзшаяся шкура яка, зато блестела, словно лунная дорож­ка на чистом озере.

Мать не приседала. Она так быстро перемещалась по дому, что могло сложиться впечатление, будто у меня несколько матерей. Она принима­ла мгновенные решения, отдавала последние распоряжения, и все это делалось на повышенных тонах. Ясо, всего-то двумя годами старше меня, ходила взад и вперед с сосредоточенным видом сорокалетней женщины. Отец устранился от всей этой кутерьмы, запершись в кабине­те. У меня было большое желание присоединиться к нему!

Мать почему-то решила свезти всех нас в главный храм Лхасы — Джоканг. Несомненно, это решение было принято с единственной целью — придать религиозный оттенок всему приему. Около 10 часов утра (тибетское время — субстанция весьма эластичная) трехголосый гонг возвестил о сборе. Мы сели на пони — отец, мать, Ясо и еще пятеро попутчиков, среди которых был и ваш покорный слуга, не испытывавший в тот момент ни капли энтузиазма. Наша группа пересекла дорогу Лингхор и свер­нула влево, миновав подножие Потала, настоящей горы из зданий высо­той до 130 метров и длиной 400 метров. Мы проехали через всю деревню Шо и, спустя еще полчаса езды по долине Джичу, подъехали к храму. Вокруг храма группами теснились маленькие домишки, магазины и ко­нюшни, ожидавшие своих клиентов из числа паломников. Построен­ный тринадцать веков назад, Джоканг никогда не пустовал, богомольцев становилось все больше и больше. Каменные плиты мостовой во дворе храма местами были стерты на глубину стопы — по ним прошли неис­числимые тысячи молящихся. Паломники с благоговением двигались по внутреннему кругу, вращая ручки молитвенных мельниц и повторяя без устали мантры: «Ом! Мани падме хум!»

Огромные деревянные столпы, почерневшие от времени, подпирали крышу. Тяжелый запах благовоний, курившихся непрерывно, распол­зался по храму, как летние облака над вершинами гор. Вдоль стен стояли позолоченные статуи божеств нашей религии. Массивные решетчатые ограды из железа в крупную клетку предохраняли их, не скрывая от взора молящихся, чья алчность могла оказаться и сильнее благочестия. Самые почитаемые божества были наполовину засыпаны драгоценны­ми камнями и жемчугом, приношениями набожных душ, которые про­сили у них милости. В массивных золотых подсвечниках постоянно горел воск — пламени не давали погаснуть в течение тринадцати веков. Из темных углов храма до нас доносился звон колокольчиков, звуки гонга и приглушенный стон скрытых в стене раковин. Мы прошли по внутреннему кругу, как того требует традиция.

Выполнив все ритуальные обязанности, мы поднялись на плоскую крышу храма. Сюда допускалось небольшое число привилегированных; отец, как один из попечителей храма, был вхож сюда всегда.

Наши правительства (да, во множественном числе), возможно, зас­луживают внимания читателя.

Во главе государства и церкви стоял Далай-лама, он же — наш вер­ховный судья. К его помощи мог прибегнуть каждый житель страны. Если требование было законным или необходимо было исправить допу­щенную кем-то несправедливость, Далай-лама лично следил за тем, что­бы прошение было удовлетворено и несправедливость устранена. Не будет преувеличением сказать, что его любили и уважали все без исклю­чения. Это был неограниченный властелин. Он употреблял свою власть и авторитет на благо всей страны и никогда — в угоду собственным интересам. Задолго до вторжения китайских коммунистов он предвидел это событие. Знал он также, что подавление свободы — дело временное, поэтому небольшая горстка людей проходила специальную подготовку, чтобы не было забыто искусство наших священников.

Кроме Далай-ламы, у нас было два Совета — вот почему я говорю о множественном числе. Первый Совет — по делам религии — состоял из четырех человек; это были монахи в звании лам. Они отвечали перед Благочестивейшим за порядок в мужских и женских монастырях. Через них проходили все религиозные дела.

Второй — Совет Министров — состоял из четырех членов: трех представителей светской власти и одного — духовной. Они управляли государственными делами и отвечали за единство государства и церкви.

Два официальных лица — их вполне можно назвать премьер-ми­нистрами — играли роль связующего звена между двумя Советами, а также делали доклады Далай-ламе. Особую власть они приобретали в пери од редких сессий Национальной ассамблеи, куда входило 50 человек из светской знати и представителей ведущих ламаистских монастырей Лхасы. Этот законодательный орган собирался только в исключитель­ных случаях, как, например, в 1904 году, когда Далай-лама уехал в Мон­голию, а в Тибет вторглись англичане.

На Западе можно было услышать, что Благочестивейший трусливо сбежал. Нет, он не сбежал. Тибетские войны можно сравнить с шахмат­ными партиями: заматован король — партия проиграна. Далай-лама был нашим королем. Без него сопротивление становилось бесполезным, поэтому прилагались все силы, чтобы сберечь и укрыть Далай-ламу, чтобы сохранить единство страны. Те, кто обвинял его в трусости, прос­то не понимали, о чем говорят.

Количество представителей Национальной ассамблеи могло дохо­дить до 400 человек, если съезжались все знатные люди из провинций. Этих провинций всего пять. Лхаса, столица, находится в провинции У-Цанг, иначе Шигатсе. Вот названия и географическое положение ос­тальных: Гарток на западе, Чанг на севере, Кам на востоке и Ло-Дзонг на юге. С годами власть Далай-ламы усиливалась, и он все чаще обходился без помощи Советов и Национальной ассамблеи. Никогда страна не управлялась лучше, чем при Далай-ламе.

С крыши храма открывался чудесный вид. К востоку простиралась равнина Лхасы, зеленая и роскошная, кое-где покрытая рощами. Между деревьями, как зеркало, сверкала вода — серебряные ручьи сбегали в Цанг-По, протекающую в 60 километрах от Лхасы. С севера и юга под­нимались высокие цепи гор, окружающие нашу долину и отделяющие нас от остального мира. На их отрогах разбросаны многочисленные монастыри. Уединенные жилища отшельников виднелись на самых краях головокружительных склонов. Вдали на западе вырисовывались зубцы стен Поталы и Шакпори, более известного как «Храм Медици­ны». Между ними четко просматривались Западные ворота. Далекие горные цепи покрытые ослепительно чистым снегом, еще ярче вырисо­вывались на фоне темноватого пурпура неба. Над нашими головами проплывали легкие облака. Невдалеке виднелось здание Совета, упи­равшееся задней стеной в северный выступ главного храма. Еще ближе — казначейство, рынок и ряды лавок; там можно приобрести все или почти все. Чуть поодаль раскинулся женский монастырь, закрывшие проход к владениям «Распорядителей Мертвых».

По территории главного храма двигались никогда не иссякающие потоки посетителей этого грандиозного святого места буддизма. До нас доносился их говор. Некоторые пришли издалека, захватив с собой при­ношения в обмен на благословение. Другие привели животных, спасен­ных от скотобойни или купленных на последние деньги. Спасти жизнь животного — большая добродетель, всеравно что спасти жизнь челове­ка. Совершивший такой поступок испытывал огромное моральное удовлетворение.

Словно завороженные, стояли мы и наблюдали древние и в то же время всегда новые сцены, слушали, как монахи распевали псалмы, как глубокие басы старых монахов смешиваются с легкими сопрано послуш­ников. До нашего слуха доносился рокот барабанов и серебряные раска­ты труб, крики и приглушенные рыдания. Нас незаметно окутала незри­мая гипнотическая сеть религиозного чувства…

Монахи суетились, каждый занимался своим делом. Одни были оде­ты в желтое, другие — в фиолетовое, но большинство носило скромные красновато-коричневые халаты «рядовых» монахов. Золотым и вишне­вым цветом отличались одежды монахов Поталы. Послушники были в белом. Повсюду сновали монахи-полицейские в темнокоричневой фор­ме.

Но одежды почти всех монахов объединяла одна общая деталь: на их платьях, как старых, так и новых, были нашиты заплаты «как у Будды» Иностранцев, видевших наших монахов вблизи или на фотографиях всегда удивляла эта особенность. Но заплаты действительно являются атрибутами одежды монаха. В монастыре He-Cap, построенном двенад­цать столетий назад, монахи особенно истово соблюдают этот обычай — они кроят заплаты из более светлой ткани, чем сама одежда!

Традиционный цвет монашеского ордена — красный. У него быва­ют самые различные оттенки, в зависимости от приемов крашения льняного полотна. Монахи, служащие во дворце Потала, надевают по­верх платьев золотистые безрукавки. В Тибете золотой цвет считается священным. Он не должен тускнеть, его необходимо всегда содержать в чистоте. Это — официальный цвет Далай-ламы. Монахи или ламы высокого звания, находящиеся на службе у Далай-ламы, имеют право по­верх своих обычных одеяний надевать золотистые.

В Джоканге мы видели множество золотистых безрукавок, но офи­циальных представителей из Поталы было мало. Развевались на ветру святые хоругви, купола храма сверкали на солнце. На пурпурном небе там и сям виднелись живые островки облаков, нанесенных кистью неви­димого художника в чарующем беспорядке.

Мать первая нарушила наше молчание:

— Пора идти, нечего терять время. Я не нахожу себе места от одной мысли, что они там могут натворить без меня дома. Скорее!

Мы сели на своих пони, которые все это время терпеливо дожида­лись нашего возвращения. Лошадки зацокали копытами по дороге, с каждым шагом приближая меня к моему «испытанию»; впрочем, мать считала это событие своим Великим Днем.

Дома мать произвела генеральную инспекцию, после которой мы получили право на солидный обед: необходимо было укрепить наши силы перед готовящимися торжествами. Мы знали, что в подобных случаях счастливые гости набивают себе желудок до отвала, но хозяевам придется праздновать натощак. У нас просто не будет времени поесть.

Нестройный звон инструментов дал знать о прибытии монахов-му­зыкантов, которых тут же препроводили в сад. Монахи были нагружены трубами, кларнетами, гонгами и барабанами, на шеях у некоторых висе­ли тарелки. Они вошли в сад, болтая как сороки, затем потребовали пива для настроя души. Добрых полчаса из сада доносились душераздираю­щие звуки труб — монахи настраивали инструменты.

Появление первого гостя во главе кавалькады с сигнальными флаж­ками, развевающимися на ветру, произвело большой переполох во дво­ре. Ворота были распахнуты во всю ширь, слуги выстроились у входа рядами и поздравляли гостей с благополучным прибытием. Эконом с двумя помощниками находился тут же; они держали в руках связки шелковых шарфов, которыми у нас принято одаривать гостей. Всего шарфов предусмотрено восемь видов, и для подношения нужно выб­рать только соответствующий данному гостю, чтобы не попасть в не­ловкое положение. Далай-лама дарит и принимает в качестве подноше­ния шарфы только первой категории. Эти шарфы называются «хадаками», а весь церемониал заключается в следующем. Если приносящий дар и принимающий его — одного звания в табели о рангах, то они оба отступают назад, вытянув руки перед собой. Затем дарящий приближа­ется к гостю, приветствует его и возлагает шарф ему на кончики пальцев. Гость в свою очередь приветствует дарящего и начинает рассматривать шарф, сворачивая и разворачивая его, как бы оценивая подарок. Потом шарф передается одному из слуг.

Если дарящий по положению ниже одариваемого, то он преклоняет колени, высунув изо рта язык (тибетское приветствие, равнозначное европейскому приветствию приподнятой шляпой), и кладет шарф к его ногам, а тот кладет ему свой шарф на шею.

В Тибете каждый подарок, как и каждое поздравительное письмо, сопровождается соответствующим хадаком. Правительственные шар­фы отличаются золотистым цветом, все прочие — традиционно белые. Если Далай-лама желает оказать кому-либо особую честь, он возлагает ему на шею шарф и закрепляет его красной шелковой нитью, завязан­ной тройным узлом. А если при этом Далай-лама подносит к его глазам свои руки, обращенные ладонями в небо, то такая почесть расценивает­ся как высочайшая! Тибетцы твердо убеждены, что прошлое и будущее каждого человека записано линиями на его ладонях. Показывая свои линии жизни, Далай-лама тем самым демонстрирует расположение к человеку. Такой чести я удостаивался дважды, когда уже стал взрослым.

Наш эконом стоял у входа в дом, справа и слева от него находились помощники. Он приветствовал гостей, принимал от них хадаки и пере­давал их своему помощнику слева. В это же время помощник справа передавал ему шарфы для гостей, которые эконом возлагал либо на пальцы, либо на шею прибывшего — в соответствии с рангом гостя. Все эти шарфы постоянно были в ходу и использовались неоднократно.

Поток приглашенных, казалось, никогда не иссякнет. Соответствен­но дел у эконома и помощников прибавлялось. Гости съезжались со всех сторон, из всех уголков Лхасы и пригородов, их шумные компании сначала скакали по дороге Лингхор, а затем сворачивали на нашу дорогу, под сень Поталы. Дамы, которым приходилось долго ехать в седле, пользовались кожаной маской для защиты лица от песчаного ветра. Зачастую на маске было нарисовано лицо хозяйки. Прибыв на место, дамы снимали маски и манто из шкур яка. Меня всегда забавляли порт­реты на масках: чем страшнее и безобразнее были женщины, тем моло­же и красивее они были представлены на масках!

Дом гудел, как растревоженный улей. Слуги беспрестанно разносили подушки. В Тибете не пользуются стульями. Мы сидим на подушках. Спальное ложе также набирается из необходимого числа подушек. Нам это кажется более удобным, чем стулья, кресла и кровати.

Прибывших гостей тут же потчевали чаем с маслом, после чего их вели в большую комнату, где уже стояли напитки и легкие закуски — чтобы гости не умерли от голода до настоящего начала приема. Уже приехали сорок дам из знатных домов, вместе со своими служанками. Пока мать занималась одними, другие расхаживали по дому, осматривая утварь и вслух оценивая ее стоимость.

Все это напоминало настоящее нашествие. Особенно много было женщин — разнообразно одетых и самого разного возраста. Они всюду совали свой нос и порой оказывались в самых неподходящих местах, где трудно было даже предположить их присутствие. Застигнутые врасплох, они тут же без тени смущения задавали нашим домашним вопросы — сколько стоит это, а сколько то. В общем, они вели себя так, как ведут себя все женщины мира. Сестра Ясо расхаживала в своих новых нарядах и в прическе, которая, по ее мнению, соответствовала последнему крику моды. Мне она решительно не нравилась — но ведь я никогда не отли­чался хорошим вкусом, особенно что касается женщин. А они в этот день дали волю своей фантазии.

Сцену вторжения сильно усложняло присутствие у каждой знатной дамы в свите так называемых «шунь-девушек». В Тибете каждая уважа­ющая себя дама обязана иметь бесчисленные туалеты и большое коли­чество драгоценных камней. И весь этот гардероб необходимо выстав­лять напоказ, с чем вряд ли может справиться даже самая расторопная женщина (это сколько же раз нужно переодеться!). Поэтому у аристок­раток служили специальные шунь-девушки, исполнявшие роль мане­кенщиц. Были такие девушки и у моей матери. Они щеголяли перед гостями в ее платьях и украшениях, выпивали несколько чашек чая с маслом и удалялись, чтобы затем вновь появиться в новых платьях и украшениях. Смешавшись с гостями, они помогали матери выполнять роль хозяйки. За день девушки переодевались до 5 — 6 раз.

Мужчин больше всего интересовали аттракционы, устроенные в са­ду. Труппа акробатов показывала там свое искусство. Трое атлетов дер­жали пятиметровый шест, а четвертый стоял на нем на голове. В опре­деленный момент шест резко выбивался из-под эквилибриста, тот летел вниз, но приземлялся на ноги, как кошка. Мальчишки, наблюдавшие за сценой, тут же захотели повторить этот трюк. Отыскав во дворе шест длиной метра два-три, наиболее ретивый полез на него, но не удержался и свалился вниз на товарищей. Череп никто себе не раскроил, но шишки заработали многие.

Вот в саду появилась и мать в сопровождении дам, пожелавших посмотреть аттракцион и послушать музыкантов. Музыканты уже нас­троились, предварительно разогрев себя обильным возлиянием тибетс­кого пива.

Туалет матери был безупречен. Красно-коричневая юбка из домот­канной шерсти яка доходила почти до лодыжек, на ногах красовались высокие сапожки из тибетского войлока безукоризненной белизны, с умело подобранными в красной гамме каблуками, подошвами и изящ­ными шнурками. Желто-рыжеватый жакет «болеро» по цвету перекли­кался с монашеским костюмом отца. Впоследствии, когда я изучал ме­дицину, йод на повязке напоминал мне эти сочетания цветов. Под жаке­том сияла пурпуром шелковая блузка. Все цвета в туалете матери гармонировали друг с другом и вместе с тем представляли  различные монашеских одеяний.

Шелковый шарф, перекинутый через правое плечо, крепился к поясу массивным золотым кольдом и спускался до самого низа юбки. До пояса он был кроваво-красного цвета, а цвет его нижней части плавно перехо­дил от лимонно-желтого до темно-шафранового.

На золотом шнурке, висевшем на шее, мать носила три амулетных мешочка, с которыми никогда не расставалась. Эти амулеты ей препод­несли в день свадьбы: первый подарила ее семья, второй — семья мужа, третий — сам Далай-лама. Украшения матери стоили очень дорого, но это соответствовало ее социальному положению. В Тибете так принято — по мере продвижения мужа по служебной лестнице он обязан дарить жене все более и более дорогие украшения.

Несколько дней работы потребовала прическа матери: надо было заплести 108 тонких, как кончик хлыста, косичек! Сто восемь — священ­ное число у тибетцев. И тем счастливицам, у которых хватало для этого волос, очень завидовали. Прическа, разделенная посредине пробором, удерживалась деревянной формой, размещенной на макушке подобно шляпе. Форма была покрыта красным лаком и инкрустирована алмаза­ми, нефритом и золотыми кольцами. Волосы располагались на ней так, что напоминали террасу, увитую вьюнком.

В одном ухе мать носила коралловое ожерелье. Ожерелье было нас­только массивным, что могло бы оторвать мочку, если бы его не поддер­живал красный шнурок, накинутый на ушную раковину в виде петли. Конец кораллового ожерелья доходил почти до пояса. Я как заворожен­ный наблюдал за матерью. Как только она поворачивает голову?

Гости разгуливали по саду, рассматривали цветы. Некоторые сидели группами и обсуждали общественные проблемы. Женщины сплетнича­ли, не теряя ни секунды драгоценного времени:

— Да, моя дорогая, госпожа Дора решила переделать пол в доме. Булыжники хорошо подогнали и покрыли лаком…

— А вы слышали, этот молодой лама, который жил у госпожи Ракаша… говорят, что…

Тем временем все ждали главного события дня. Остальное было фоном, на котором должны произойти основные события. Скоро астро­логи предскажут мое будущее и определят путь моей жизни. От их решения зависела моя будущая карьера.

По мере того как день клонился к вечеру и сгущались сумерки, активность гостей заметно снижалась. Сытость расслабила их и склоня­ла к созерцанию. Горы еды таяли, но слуги снова и снова наполняли посуду. Акробаты явно устали и все чаще один за другим бегали на кухню подкрепиться пивом. Одни музыканты пока еще были в форме: дули в трубы, били в тарелки, весело и небрежно колотили в барабаны. Перепуганные птицы давно разлетелись. Кошки попрятались. Даже наши сторожевые собаки — огромные черные бульдоги — притихли: они сегодня сильно переели, и их давил неодолимый сон.

Когда стало темнеть, между деревьями засновали, словно гномы, мальчишки, раскачивая на ветвях масляные фонарики и плошки с куря­щимися благовониями; иногда они, чтобы позабавиться, взбирались на нижние ветки деревьев, раскачивались на них и прыгали, визжа, на землю.

Здесь и там поднимались густые столбы благоухающего дыма — это старые женщины бросали пахучие травы в специальные золоченые жа­ровни с углями, одновременно вращая колеса молитвенных мельниц: с каждым оборотом колеса тысячи молитв возносились в небо.

Чувство ужаса не покидало моего отца. Его ухоженные сады слави­лись на весь Тибет дорогими, завезенными издалека деревьями и цвета­ми. А в тот вечер весь сад, по его мнению, больше напоминал какой-то запущенный зверинец. Отец бродил по дорожкам, заламывал руки и издавал тихие стоны всякий раз, когда кто-либо из гостей останавливал­ся перед кустом и трогал бутоны. Явной опасности подвергались абри­косы, груши и карликовые яблони. На более крупных и высоких деревь­ях — тополях, березах, ивах, можжевельнике, кипарисах — развешаны были хоругви и ленты с молитвами — легкий вечерний ветерок лениво шевелил их.

Наконец солнце скрылось за дальними вершинами Гималаев, и день закончился — об этом тут же возвестили звуки монастырских труб. Зажглись сотни масляных фонариков. Фонарики раскачивались на вет­вях деревьев, на навесах домов, даже на воде декоративного озера — одни прибились к лепесткам кувшинок, другие, словно эскадра кораб­лей, медленно двинулись к середине озера, вынудив испуганных лебедей искать спасения на островке.

Ударил гонг, и все повернули головы на его звук — приближалась процессия. В саду был установлен роскошный помост. Одна сторона его была открыта, а в центре, на возвышении, находились четыре тибетских сиденья.

Процессия приблизилась к помосту. Впереди шли четверо слуг с шестами, на которых висели огромные фонари. За слугами двигались четыре музыканта, трубя фанфары в серебряные трубы. За музыкантами шли мать и отец в сопровождении двух древнейших старцев из монас­тыря «Государственного Оракула». Взойдя на возвышение, родители сели. Старцы были родом из Не-Шуня, откуда вышли все лучшие тибет­ские астрологи. Точность их предсказаний подтверждалась тысячи раз. Неделю назад их вызывал к себе Далай-лама для того, чтобы узнать, что ожидает его и страну в будущем. Сегодня настала очередь семилетнего ребенка. В течение нескольких дней изучали они свои графики, занима­лись сложными расчетами и выводили что-то по триадам, эклиптике и квадратам. Обсуждали противоречивое влияние той или иной планеты. Впрочем, к астрологии мы еще вернемся в другой главе.

Двое лам несли записи и карты астрологов. Двое других помогали им взойти по ступеням возвышения, на котором старцы застыли плечом к плечу, словно статуэтки из слоновой кости. Пышные платья из желтой китайской парчи только подчеркивали их возраст. На них были огром­ные головные уборы священников, казавшиеся довольно тяжелыми для их морщинистых шей.

Гости собрались вокруг помоста и расселись на подушках, поданных нашими слугами. Разговоры смолкли, все обратились в слух, ожидая, что скажет Великий Астролог своим дрожащим голосом.

— Лха дре ми шо-нанг-шиг, — сказал он.

Это означает «Поведение богов, демонов и людей одинаково», из чего следует, что предсказание будущего возможно.

Монотонно в течение часа Великий Астролог читал свои пророчест­ва, затем отдыхал десять минут, потом еще целый час рисовал мое будущее широкими мазками.

— Хале! Хале! — восклицала восхищенная публика. («Удивительно! Удивительно!»)

И вот теперь мое будущее предсказано. После суровых испытаний в семь лет я поступлю в монастырь, где получу профессию монаха-хирур­га. Меня ожидают жестокие страдания, затем я покину родину и буду жить среди чужих и странных людей. Я потеряю все, начну все сначала, и в конце жизни меня ожидает большой успех.

Гости постепенно расходились. Те, кто жил далеко, намеревались заночевать у нас и отправиться в путь утром. Другие со своими свитами отъезжали при свете фонарей. Они собрались во дворе, там слышался стук копыт, раздавались громкие голоса. Еще раз широко открылись тяжелые ворота, чтобы пропустить эту многочисленную компанию. Не­которое время до нас доносился топот, звон сбруи, затем постепенно все стихло. На землю опустилась ночная тишина.

Глава 3. Последние дни дома