Тибетский лама

Глава 8. Потала

Утром в понедельник лама Мингьяр Дондуп сообщил мне, что наш визит в Поталу назначен на конец недели.

— Надо нам с тобой провести репетицию, — сказал он. — Мы должны выглядеть безупречно.

Возле нашего класса была небольшая часовня, в которой стояла статуя Далай-ламы в натуральную величину.

— Смотри внимательно, Лобсанг, и делай, как я, — сказал лама Мингьяр Дондуп. — Ты входишь вот так, опустив глаза, подходишь к Далай-ламе и останавливаешься вот здесь, в полутора метрах от него. В знак приветствия высовываешь язык и опускаешься на колени. Теперь смотри внимательно: руки кладешь вот так и кланяешься — раз, два, три. Все так же на коленях, опустив голову, ты кладешь шарф на ступни его ног, вот так. Теперь выпрямись, но голову продолжай держать опу­щенной, так чтобы он мог возложить шарф тебе на шею. Отсчитай про себя до десяти, чтобы не проявить неучтивой поспешности, затем под­нимайся с колен и начинай пятиться до первой от тебя свободной по­душки.

Я старался запомнить в точности все, что мне показывал лама Мингьяр Дондуп. А он проделывал все это с той легкостью, какой может обладать только человек, имеющий в подобных делах большую практику.

— Еще один совет: перед тем как начнешь пятиться — осмотрись. Сделай это быстро и учтиво. Запомни, где лежит ближайшая от тебя подушка. Очень не хотелось бы, чтобы ты зацепился за нее пятками и полетел навзничь — а от волнения это может случиться. Шею ты, может и не сломаешь, но лучше не падать. Ну, а теперь покажи, как ты все это будешь делать.

Я вышел. Лама хлопнул три раза в ладоши — это был знак войти. Я бросился вперед, но тут же был остановлен.

— Лобсанг! Лобсанг! Полегче, ты же не на соревнованиях по бегу. Еще раз, да помедленней. Размеряй свой шаг, повторяя про себя: «Ом ма-ни-пад-ме-хум». Пойми, ты должен войти с достоинством молодого священника, а не мчаться галопом, словно скаковая лошадь по долине Цанг-По.

Я снова вышел и снова вошел — с «достоинством». Подойдя к статуе я упал на колени и на коленях продолжал движение, приветствуя статую по-тибетски — высунув язык. Троекратное приветствие у меня получилось превосходно, я почувствовал прилив гордости! Но, боже мой, я ж забыл шарф… Опять выхожу и в третий раз проделываю все заново. Н этот раз все идет хорошо, я правильно возлагаю церемониальный шарф на ноги статуи. Затем начинаю пятиться и, бросив беглый взгляд вокруг себя, нахожу подушку, на которую и усаживаюсь благополучно в позу лотоса.

— Переходим ко второму этапу, — сказал лама Мингьяр Дондуп. — Подумай о деревянном кубке, который ты должен будешь хранить левом рукаве и вынуть при разносе чая. Его нужно засунуть в рукав вот таким образом, чтобы он плотно держался между рукавом и предплечьем. В нужный момент ты должен непринужденно вынуть кубок из рукава и поставить перед собой. Теперь все повтори, да не забудь о шарфе.

Каждое утро до конца недели мы отрабатывали все тонкости до автоматизма. Разумеется, кубок поначалу падал и с грохотом катился по полу, пока я кланялся; но в конце концов справился я и с этим трюком.

В пятницу я сдавал экзамен отцу-настоятелю. Я показал все, в чем преуспел.

— Твое представление делает честь твоему наставнику, — объявил он, — нашему брату Мингьяру Дондупу.

На следующее утро — это была суббота — мы спустились с холма направились в Поталу. Наш монастырь административно относился Потале, хотя размещался на отдельном холме недалеко от главных зданий дворца. Назывался он «Храм и Школа Медицины». Наш отец-настоятель, как я уже отмечал, был личным и единственным врачом Далай-ламы. Обладателю этой должности, надо заметить, не позавидуешь. Отцу-настоятелю полагалось не столько лечить от болезней, сколько их предупреждать. Малейшее недомогание августейшего пациента рассматривалось как результат недосмотра или несостоятельности врача. Тем не менее отец-настоятель не имел права осматривать Далай-ламу, когда считал это необходимым; его вызывали лишь тогда, когда пациент заболевал!

Впрочем, в ту субботу я не думал о заботах отца-настоятеля, мне хватало своих. У подножия холма мы свернули к Потале и оказались в толпе туристов и паломников. Люди шли со всех концов Тибета, чтобы посмотреть на обитель Наимудрейшего, как у нас называют Далай-ламу. Если им удавалось хотя бы краешком глаза взглянуть на него, они ухо­дили с чувством глубокого удовлетворения, не жалея об изнурительном пешем пути, не сетуя на усталость. Некоторые паломники добирались сюда месяцами, лишь бы ступить ногой на эту землю и поклониться Святыне Святынь. Пестрой толпой шли крестьяне, благородные гости, пастухи, торговцы, больные, надеявшиеся найти исцеление в Лхасе. Они запрудили всю дорогу и всю местность на расстоянии нескольких кило­метров вокруг дворца. Одни передвигались на четвереньках, другие под­нимались и тут же снова падали ниц. Больные и немощные ковыляли кто как мог — одни на костылях, других поддерживали товарищи. Пов­сюду разносчики предлагали им разнообразную еду и чай с маслом, приготовленный на переносных жаровнях и разлитый во всевозможные сосуды. На каждом шагу продавались чудотворные зелья и амулеты, «освященные Святой Инкарнацией». Старики старались всучить свои отпечатанные на бумаге гороскопы, рассчитанные на простофиль. Бодрые торговцы предлагали изготовленные из камней молитвенные мельницы — «сувениры из Поталы». Уличные писцы за умеренную плату выдавали свидетельства о том, что их клиенты посетили Лхасу и все ее святые места. Мы прошли через всю эту толпу не останавливаясь — всеми мыслями мы уже были в храме.

Личная резиденция Далай-ламы находилась на самом верхнем этаже храма Потала — никто не имел права жить выше Святейшего. Громад­ная каменная лестница, походившая больше на ступенчатую улицу, вела вверх. Многие высокопоставленные лица въезжали по ней верхом на коне, чтобы не выбиться из сил. Их было достаточно на нашем пути. Мы уже поднялись довольно высоко, когда лама Мингьяр Дондуп остано­вился.

— Посмотри на дом своих родителей, — указал он пальцем. — Видишь, сколько слуг снует во дворе?

Я посмотрел. Лучше бы мне не передавать словами охватившие меня чувства. Я молча наблюдал за матерью, которая как раз выезжала со всей своей свитой. Был там и старый Тзу. Но зачем мне все это, когда так необходимо сосредоточиться?

Потала, построенный на небольшой горе, представляет собой неза­висимую общину. Здесь вершатся все дела Тибета — религиозные и мирские. Это здание, вернее, группа зданий, является сердцем страны, предметом всех помыслов, источником всех надежд. В его каменных хранилищах, кладовых казначейства, лежат золотые слитки, бесчислен­ные мешки с драгоценными камнями и антикварными изделиями. Са­мим зданиям не более трех с половиной столетий, но стоят они на более древнем фундаменте. Когда-то здесь была крепость, возвышавшаяся над горой. По бокам горы вулканического происхождения проходит расщелина, от которой тянутся самостоятельные проходы. Один из них ведет к озеру. К нему допускаются не все даже из привилегированных сословий, и только эти немногие знают о самом существовании озера.

Но вернемся к тому моменту, когда мы поднимались по лестнице Поталы, залитой лучами утреннего солнца. Повсюду слышалось пощел­кивание молитвенных мельниц — единственных колес в Тибете. Древ­нее пророчество гласит: как только в Тибете появятся настоящие колеса, страна потеряет мир.

И вот мы достигли храма Потала. Увидев моего Учителя, которого здесь хорошо знали, высокорослые стражники открыли золотые врата. Мы продолжили свой путь до самой крыши, где покоились в усыпаль­ницах останки предыдущих Инкарнаций Далай-ламы и где находились его личные покои. Огромный каштанового цвета занавес из шерсти яка закрывал вход. Он раздвинулся, и мы вошли в большой зал, охраняемый внушительными статуями драконов из зеленого фаянса. Богатые ковры украшали стены, на них были изображены сцены на религиозные темы и темы древних преданий. На низких столиках стояли статуэтки много­численных богов и богинь тибетской мифологии, предметы искусства, которые не оставили бы равнодушным ни одного коллекционера, а также изделия из эмали. На специальной полке, у самого входа, закры­того занавесом, лежала «Книга Благородных». Как мне хотелось открыть эту книгу и убедиться, что в нее занесена и моя фамилия! Но в такой день и в таком месте я чувствовал себя маленьким и незначительным. В восемь лет у меня не было никаких иллюзий на свой счет. Я искренне недоумевал, какие такие причины побудили первое лицо страны выз­вать меня. Я понимал, что эта встреча — исключение из правил и что она потребует в дальнейшем еще больших усилий с моей стороны в работе и учебе.

Лама, облаченный в платье вишневого цвета с золотой накидкой, заговорил с Мингьяром Дондупом. Моего Наставника знали все. Где бы он ни появлялся, его неизменно встречали с большим почетом и уваже­нием.

— Его Преосвященство заинтересованы во встрече и хотят поговорить с ним с глазу на глаз… — услышал я.

Мой учитель повернулся ко мне:

— Пришло время тебе представиться, Лобсанг. Я покажу тебе дверь, ты пойдешь один. Веди себя так, словно это еще одна репетиция, точно такая же, как мы проводили с тобой в течение недели.

Мингьяр Дондуп обнял меня за плечи, и мы направились к двери. Расставаясь, он шепнул мне в последний раз на ухо:

— Тебе нечего волноваться. Ступай…

Он слегка подтолкнул меня вперед и остановился, наблюдая за мной. Я вошел в покои. В глубине зала находился Наимудрейший — Далай-ла­ма XIII.

Далай-лама сидел на темно-оранжевой шелковой подушке. Одежда его ничем не отличалась от одежды лам, и только огромная желтая шапка с ниспадающими до плеч краями выделяла его среди всех. Он отложил в сторону книгу. Склонив голову, я пересек помещение и, не доходя до Далай-ламы двух метров, опустился на колени и приветство­вал его троекратно. Затем я возложил к его ногам шелковый шарф, приготовленный Мингьяром Дондупом. В ответ Наимудрейший возло­жил мне свой шарф на пальцы, а не на шею, как это делалось обычно. Меня охватило смятение, а тут я еще увидел, как далеко мне предстоит пятиться до ближайшей подушки — все они лежали довольно далеко. И в эту минуту Далай-лама заговорил:

— Эти подушки расположены слишком далеко, чтобы до них пя­титься. Пойди и принеси одну из них, чтобы мы могли посидеть вместе.

Я повиновался и принес подушку.

— Положи ее здесь, напротив меня, и садись, — сказал Далай-лама. Когда я сел, он снова заговорил:

— О тебе мне рассказывали много удивительного, молодой человек. Ты родился с даром ясновидения и обладаешь силой, которая еще боль­ше возросла с открытием третьего глаза. Я ознакомился с твоим досье относительно предыдущего перевоплощения, а также с предсказаниями астрологов. Жизнь твоя поначалу будет трудной, но конец ее увенчает успех. Ты объедешь весь мир и побываешь в таких странах, о которых и не слыхал. Ты увидишь жестокость, смерть, разрушения, которые труд­но даже вообразить. Твой жизненный путь будет долог и тягостен, но, повторяю, в конце его тебя ждет успех, как это и было предсказано.

Я не понимал, зачем он мне все это говорит. Зачем предсказывает то, что я знал наизусть, слово в слово, с семи лет? Я знал, что после обучения медицине и хирургии в Тибете продолжу свое образование в Китае. Но Наимудрейший продолжал говорить. Он взывал к моей бдительности. Он предостерегал меня, чтобы я не впал в искушение доказать западно­му миру свои исключительные физические и духовные способности, чтобы я не вступал в разговоры об эго и душе.

— Я побывал в Индии и Китае, — продолжал Далай-лама. — В этих странах можно говорить о Высшей Реальности; но я встречал также многих людей Запада. У них совсем иная оценка ценностей. Они прек­лоняются перед коммерцией и золотом. Их ученые говорят: «Покажите нам душу. Покажите, чтобы мы могли потрогать ее, взвесить, узнать, как она реагирует на кислоты. Назовите нам ее молекулярную структуру, ее химические свойства. Доказательства. Доказательства. Нам нужны до­казательства». Им и в голову не приходит, что своим неверием и подоз­рительностью они убивают всякую возможность добыть эти доказа­тельства, хотя так много и бестолково о них кричат… Однако нам пора выпить чаю.

Он легонько ударил в гонг и дал указания появившемуся ламе. Тот быстро принес чай и продукты, привезенные из Индии. За обедом Наи­мудрейший рассказывал об Индии и Китае. Он также сказал мне, что хотел бы, чтобы я работал не покладая рук и что он подберет специаль­ных учителей для этого. Не в силах сдержаться, я вдруг выпалил:

— Нет человека более ученого, чем мой учитель — лама Мингьяр Дондуп!

Далай-лама посмотрел на меня и разразился смехом. Вероятно, ник­то до сих пор не осмеливался говорить с ним таким тоном, но услышать подобное от восьмилетнего ребенка! Однако моя неожиданная реплика, судя по всему, ему понравилась.

— Так, так. Значит, по-твоему, Мингьяр Дондуп самый подходящий человек? А ну-ка, скажи откровенно, что ты о нем думаешь, боевой петушок?

— Господин, — ответил я, — вы сказали, что я обладаю исключи­тельной силой ясновидения. Так вот, лама Мингьяр Дондуп — лучший человек из всех, которых я когда-либо встречал!

Продолжая смеяться, Далай-лама снова ударил в гонг.

— Пусть войдет Мингьяр, — сказал он ламе, который нам прислу­живал.

Вошел мой Наставник, приветствуя Наимудрейшего.

— Возьми подушку и садись рядом с нами, Мингьяр, — сказал Наимудрейший. — Твой маленький ученик очень высокого мнения о тебе, и я с ним вполне согласен.

Мой учитель сел рядом со мной, а Далай-лама продолжал:

— На тебя возлагается полная ответственность за обучение и воспи­тание Лобсанга Рампы. Организуй его обучение так, как считаешь необ­ходимым. Ты просил у меня на это письменного распоряжения, я дам его. Время от времени я буду вызывать Лобсанга Рампу к себе. — Он наклонился ко мне: — Твой выбор хорош, молодой человек. Твой Нас­тавник — друг моего детства и настоящий Мастер в оккультных науках.

Он произнес еще несколько фраз, после чего мы поднялись, откла­нялись и вышли. По лицу ламы Мингьяра Дондупа я видел, что он доволен мною и тем впечатлением, какое я произвел на Далай-ламу.

— Мы проведем здесь несколько дней, — сказал он мне, — и я раскрою тебе некоторые тайны, скрытые в этих стенах. В нижних этажах есть много коридоров и комнат, где не бывал никто в течение двух веков. Там ты узнаешь много нового об истории Тибета.

Тут к нам подошел лама (все слуги Наимудрейшего имеют звание ламы) и сказал, что отведенные для нас комнаты готовы, они находятся на крыше, по соседству с покоями Далай-ламы. Он проводил нас туда. Вид, открывавшийся на Лхасу, просто поразил мое воображение.

— Его Преосвященство, — сказал лама, сопровождавший нас, — распорядился всюду пропускать вас.

Мой Наставник посоветовал мне немного отдохнуть. Левая нога еще давала о себе знать, я передвигался прихрамывая. Он побаивался, что я могу остаться калекой на всю жизнь. Я отдыхал около часа, затем при­шел Учитель и принес чай и пищу.

— Смотри, Лобсанг, что я раздобыл, чтобы заполнить твой пустой желудок. Надо отметить, что кормят здесь прилично, и не воспользо­ваться этим было бы большой глупостью с нашей стороны.

Меня не надо было долго уговаривать. Когда мы покончили с едой, Мингьяр Дондуп повел меня в комнату, расположенную на другом кон­це крыши. Там, к великому моему изумлению, в окнах не было привыч­ной для глаз промасленной прозрачной ткани. В них ничего не было, и все-таки это ничего можно было видеть. Я осторожно протянул руку и потрогал это ничего. Ладонь ощутила холод и скользкую, словно лед, поверхность. И вдруг меня осенило — стекло! Я никогда раньше не видел таких оконных стекол. Правда, при изготовлении змеев мы ис­пользовали стекло, но то стекло было толстым и непрозрачным. Более того, оно было цветным, а это — словно вода.

Но на этом чудеса не кончились. Открыв окно, лама Мингьяр Дон­дуп взял в руки медную трубу, обтянутую кожей. Она напоминала музы­кальную трубу, только без раструба, и состояла из четырех частей, выд­вигавшихся одна из другой. Учитель положил один конец трубы на подоконник и наклонился к другому ее концу. Я, изумленный, подумал, что он собирается играть, но, вместо того чтобы поднести инструмент к губам, мой Наставник прижался к нему глазом.

После некоторого молчания и целого ряда манипуляций с трубой лама Мингьяр Дондуп обратился ко мне со словами:

— Посмотри скорее сюда, Лобсанг, один глаз закрой.

Я повиновался, но через секунду-другую, ошеломленный, отпрыг­нул в сторону: на меня надвигался всадник. Я в замешательстве оглядел­ся: в комнате, кроме нас, никого не было. Учитель заливался смехом. Я посмотрел на него с обидой. Что он, околдовал меня?

— Его Преосвященство сказал, что вы великий специалист по ок­культным наукам, — сказал я, — но следует ли из этого, что вы должны высмеивать вашего ученика?

Мой вопрос вызвал новый взрыв смеха. Затем Мингьяр Дондуп попросил меня посмотреть в трубу еще раз. Я — не без страха — снова повиновался. Он чуть переместил трубу, и перед моими глазами откры­лась другая картина. Одним словом, это была обыкновенная подзорная труба, но я видел ее впервые в жизни. И никогда не забуду того всадника! Я часто думаю о том, как какой-нибудь иностранец из какой-нибудь западной страны отказывается верить в существование оккультных яв­лений. Это невозможно, этого просто не может быть, утверждает он. Так вот, тогда тот всадник тоже казался мне «невозможным»! Далай-лама привез несколько подзорных труб из Индии и очень любил рассматри­вать в них ландшафт. В Потале я впервые увидел и зеркало, но никак не мог узнать себя в отраженной в нем страшненькой физиономии бледно­го мальчишки с красным шрамом на лбу и большим носом. Мне прихо­дилось видеть свое отражение в водах реки, но оно было неясным и сглаженным, а это — резким, ясным, четким. Надо ли говорить, что с тех пор у меня нет ни малейшего желания смотреть в зеркало!

Может показаться, что Тибет, в котором нет стекол, подзорных труб и зеркал, — какая-то чудная страна. Но наш народ нисколько не чувс­твует себя несчастным из-за этого. Он точно так же отказывается и от колеса. Колесо служит скорости, то есть цивилизации. Мы давно поня­ли, что деловая жизнь столь стремительна, что не оставляет никакого времени на познание духа. Наш физический мир развивался медленно, так что вместе с ним развивались наши эзотерические познания — познания о тайном и скрытом. Тысячелетиями мы проникали в тайны ясновидения, телепатии и других областей метафизики. Действительно, некоторые ламы могут, например, раздевшись донага, сесть в жуткий мороз на снег и силой мысли растопить его под собой, но они никогда не будут делать это на потеху любителям острых ощущений. Ламы, добив­шиеся высших познаний в оккультных науках, могут оторваться от земли и парить в воздухе, но и это они не станут демонстрировать, чтобы просто позабавить более или менее наивную публику. Настоящий спе­циалист по оккультным наукам в Тибете не раскроет своему ученику всех секретов до тех пор, пока не убедится в достоинстве ученика и его моральном праве знать эти секреты. Поэтому силы и возможности ме­тафизики никогда у нас не опошляются. Они не могут опошляться и употребляться во вред потому, что передаются лишь действительно достойным. И в этих силах нет ничего сверхъестественного, они являют­ся прямым результатом использования законов природы.

В Тибете самосовершенствование человека может идти по двум нап­равлениям: совершенствование в миру и совершенствование отрешени­ем от мира. Выбирающие второй путь удаляются в монастыри, где жи­вут в обителях отшельников, представляющих собой маленькие камеры, выдолбленные, как правило, в склоне горы. Толстые каменные стены такого жилища — толщина их подчас достигает двух метров — защи­щают от проникновения всякого шума. Когда отшельник принимает решение полностью удалиться от людей, вход в его пещеру замуровыва­ют. В этом пустом каменном мешке он живет в полном одиночестве без света, мебели — без всего. Один раз в сутки он получает пищу через специальный лаз. Первое такое затворничество длится три года, три месяца и три дня. В течение этого времени отшельник размышляет о смысле жизни и о назначении человека в ней. Ни под каким предлогом его физическая оболочка — тело — не может оставить эту камеру. За месяц до истечения срока добровольного заключения в крыше просвер­ливается тончайшее отверстие, через которое в камеру проникает сла­бый луч света. Его постепенно расширяют, чтобы глаза отшельника могли привыкнуть к дневному свету, иначе он просто ослепнет. Часто такие отшельники, пробыв в миру несколько недель, снова принимают затворничество, но уже до конца своих дней. Подобная жизнь вовсе не бесцветна и не бесполезна, как может показаться на первый взгляд. Человек — это дух, существо другого мира, и, однажды сбросив путы телесной плоти, он устремляется ввысь и облетает Вселенную, где может оказаться полезным опосредовано — через свои мысли. Мысли, счита­ется в Тибете, — это волны энергии. Материя — это сконцентрирован­ная энергия. Точно направленная и частично сконденсированная мысль может передвигать предметы. Мысль при определенном способе управ­ления ею превращается в инструмент телепатии, посредством ее можно заставить человека на расстоянии совершать определенные действия. Почему в это трудно поверить, а в то, что человек с микрофоном в руках способен управлять посадкой самолета, несмотря на густой туман и нулевую видимость, верят легко? Достигнув определенного уровня тре­нированности и отбросив скептицизм, человек может управлять посад­кой самолета с помощью телепатии, без сложной техники, которая вовсе не безгрешна и может выйти из строя.

Мое эзотерическое образование не требовало длительного затвор­ничества в кромешной тьме. Оно базировалось на другой методике, которая была бы не под силу большинству людей с призванием и задат­ками отшельников. Мое образование имело особую цель и проводилось по прямому указанию Далай-ламы. Обучение велось как с помощью специальных приемов, так и посредством гипноза, но обо всем этом нельзя рассказывать в книге для массового читателя. Скажу только, что я за сравнительно небольшой период времени получил знаний гораздо больше, чем средний отшельник за всю его долгую жизнь. Мой визит в Поталу был началом этого курса обучения.

Подзорная труба меня просто очаровала, я часто пользовался ею, рассматривал знакомые места Лхасы. Лама Мингьяр Дондуп подробно объяснил мне принцип ее действия, и я понял, что и здесь нет ничего сверхъестественного, действуют определенные научные законы. Я уже не мог изумленно воскликнуть «О, какое волшебство!» без того, чтобы за этим не последовало подробное объяснение соответствующих зако­нов природы.

А однажды учитель привел меня в комнату, погруженную в полный мрак.

— Стой здесь, Лобсанг, и смотри на эту белую стену.

Он погасил масляный светильники что-то сделал с оконной форточ­кой. Тут же на белой стене появилась Лхаса в перевернутом изобра­жении. Я изумился, увидев людей и яков, идущих вверх ногами. Вдруг картина задрожала и приняла естественный вид. Потом я прослушал лекцию о преломлении света. Как можно разложить свет на составляю­щие? Раньше мне показывали, как при помощи тихого свиста можно разбить кувшин или графин. Это было понятно. Но рефракция света?! Я ничего не понимал до тех пор, пока мой Наставник не принес специаль­ный прибор. Он зажег лампу и стал загораживать ее свет различными пластинками. Таким образом я познакомился с разнообразными явле­ниями в физике, после чего удивить меня уже было нелегко.

В хранилищах храма Потала находилось много чудесных статуй, древних книг. Стены его украшали великолепные рисунки на религиоз­ные темы. Немногие европейцы, видевшие эти рисунки, находили их ужасно непристойными. На некоторых был изображен мужской дух в интимной связи с женским духом. Подобное изображение души и сущ­ности человека ни для одного тибетца не является непристойным или грязным. Эти два сплетенных нагих тела передают экстаз, сопровожда­ющий союз Знания и Праведной Жизни.

Я действительно ужаснулся, и это не может не ужасать, когда впер­вые в жизни увидел то, чему поклоняются христиане, — замученному и распятому на кресте Христу. Становится досадно, когда люди судят о других согласно собственным убеждениям. В храм Потала веками стека­лись со всех концов земли подарки Далай-ламе. Для них были отведены специальные залы, в которых я простаивал часами. Интересно было установить при помощи психометрии тот глубокий смысл, который подносящие вкладывали в каждый подарок. И прежде всего — зачем посылался тот или иной подарок. Это была настоящая наука мотивации! Когда я угадывал значение какого-нибудь подарка, мой Наставник с помощью книги-справочника рассказывал действительную историю этого предмета. Мне было приятно слышать от учителя похвалу:

— Совершенно верно, Лобсанг! Ты делаешь большие успехи!

Прежде чем покинуть храм Потала, мы посетили один из подземных тоннелей. Только один. Остальные, объяснили мне, покажут в другой раз. С факелами в руках мы осторожно спускались вниз по своеобраз­ной, казавшейся бесконечной скользкой лестнице. Над нами нависали глыбы горных пород. Тоннель был делом рук природы, а точнее, вулка­нического происхождения. На стенах виднелись фигуры странной гео­метрической формы и рисунки, сюжеты которых были мне непонятны. Мне не терпелось увидеть озеро, которое, как я слышал, находилось в конце тоннеля и простиралось на много километров. Наконец мы доб­рались до самого низа тоннеля, постепенно расширяющегося к выходу, который вдруг навис над нами своими скалами, почти касаясь факелов. Через какие-то сто метров мы оказались у кромки воды — воды, какой я в природе еще не видывал. Вода застоялась и отливала непроницаемой чернотой — складывалось впечатление, что смотришь не в озеро, а в бездонную дыру. Никакой ряби, ни единого звука в мертвой тишине. Блики от факелов причудливо плясали на скалах. Что-то извивалось на отвесной каменной громаде. Я подошел ближе и увидел огромную золо­тую жилу длиной метров пять — семь. Высокая температура когда-то расплавила золото. Стекая вниз, оно застыло, как восковой наплыв свечи.

Лама Мингьяр Дондуп нарушил тишину:

— Это озеро простирается на шестьдесят километров и смыкается с рекой Цанг-По. Много-много лет назад несколько отчаянных монахов построили плот, запаслись факелами, веслами и отправились в путь по подземной реке. Долго гребли они, проплыли много километров по неизвестным водам и наконец достигли того места, где подземное озеро сильно расширялось. Стены и своды нависавших скал исчезли из виду. Монахи не знали, в каком направлении плыть дальше.

Слушая своего учителя, я представлял себя на плоту с отважными путешественниками.

— Монахи растерялись, — продолжал лама Мингьяр Дондуп, — и не смогли сориентироваться. Вдруг плот накренило, резкий порыв ветра погасил факелы. Кромешная темнота окутала людей. Монахам почуди­лось, что демоны воды вцепились в их утлую посудину. Ухватившись за веревки, связывавшие плот, ослабевшие и оглушенные, монахи приго­товились к гибели. Плот бросало из стороны в сторону, людей заливало водой, они продрогли до костей. А плот нырял и снова выпрыгивал из воды, как будто какой-то безжалостный гигант хотел вдоволь потешить­ся над несчастными, а затем предать их смерти. Сколько времени это продолжалось, монахи не знали, ибо вообще потеряли всякое представ­ление о времени. Никакого просвета, со всех сторон темнота, словно гигантский черный шар, окружала их — на земле не бывает так темно. Кругом слышался грохот и скрежет. В довершение всех бед плот пере­вернулся. Трое монахов утонули, двоим удалось всплыть на поверхность и глотнуть воздуха. И в этот момент впереди показался слабый дневной свет. Волны и течение, наконец, вынесли их из подземелья. Чуть живые, все в синяках и кровоподтеках, добрались они до берега реки. Несколько часов пролежали монахи на земле без движения. Наконец, собравшись с силами, один из них приподнялся и посмотрел вокруг. То, что он увидел, едва не лишило его рассудка. Вдалеке вырисовывалась гора Потала. Ря­дом на зеленых лугах паслись яки. Сперва они подумали, что они мертвы и находятся на тибетских небесах. Послышались шаги: над ними скло­нился пастух. Он пришел подобрать пожитки с прибившегося к берегу неизвестного плота, но набрел на монахов. Убедившись, что перед ним действительно живые люди в разорванной в клочья одежде, он отпра­вился в Поталу за носильщиками. С тех пор мало кто отваживался пускаться в столь опасное путешествие по этому озеру. Там, недалеко за пределами действия наших фонарей, есть несколько небольших остров­ков. Один из них был исследован. Что на нем нашли, ты узнаешь после возведения тебя в сан.

Как мне хотелось в ту же минуту отправиться в путешествие на плоту! Учитель, не спускавший с меня глаз во время рассказа, расхохо­тался:

— Да, это было бы забавно! Но зачем доводить себя до изнеможения изнурительным путешествием, когда то же самое можно сделать гораздо проще — совершить астральное путешествие? Это тебе под силу, Лоб­санг! Пройдет немного времени, и мы вместе отправимся с тобой в путь. Ты еще внесешь свой вклад в изучение озера. А пока тебе надо учиться, мой мальчик, и нам вдвоем предстоит еще много поработать.

Пламя факелов постепенно затухало. Неужели, подумал я, придется идти в темноте? Надо было прихватить с собой запас факелов. В этот момент лама Мингьяр Дондуп зашел в какое-то углубление в стене тон­неля и вынес оттуда новые факелы, которые сразу же зажег от пламени старых.

— У нас здесь хранится запас, — сказал он. — Трудно было бы отыскать дорогу в темноте. А теперь в путь!

Мы начали подниматься. Иногда останавливались, чтобы перевести дыхание и посмотреть на наскальные рисунки. На них были изображены великаны и какие-то странные машины, о которых я ничего не знал. А мой учитель знал здесь все и чувствовал себя очень уверенно. Я мечтал вернуться сюда и выяснить все до мелочей, поскольку уже не мог предс­тавить свою дальнейшую жизнь без разрешения всех тайн тоннеля. Как бы сказать это учителю? Меня не пугали опасности. Голос ламы Мингьяра Дондупа прервал мои мысли:

— Лобсанг, ты плетешься как старик. Еще несколько шагов, и мы выйдем на свет. С крыши я покажу тебе то место, где монахи вынырнули из-под земли.

Когда мы были на крыше и он показывал рукой направление, мне прежде всего подумалось: почему бы нам не проехаться на лошадках верхом шестьдесят километров, отделявшие Потала от того места. Но мой Наставник сказал, что там нет ничего стоящего внимания — по крайней мере, нет ничего такого, чего нам не показала бы подзорная труба! Подземный выход озера, несомненно, находился ниже уровня воды; это место ничем особым не отличалось, разве что рядом с ним росла группа деревьев, посаженных по распоряжению Далай-ламы в последнее его воплощение.

Глава 9. «Живая изгородь из шиповника