Тибетский лама

Глава 9. "Живая изгородь из шиповника"

На следующее утро мы стали готовиться к возвращению в Шакпори. Мы не спешили — приятно было проводить время в Потале. Я поднялся на крышу, чтобы в последний раз взглянуть на окрестности через трубу телескопа. На крыше монастыря Шакпори молодой послуш­ник читал, лежа на спине. Иногда он приподнимался, подбирал мелкие камешки и бросал их вниз на лысины проходивших мимо монахов. В подзорную трубу было хорошо видно, как озорник лукаво наблюдал из своего укрытия за растерянными монахами, задиравшими кверху голо­вы. Мне стало неловко при мысли, что Далай-лама и меня мог видеть за подобного рода занятием. Я решил, что отныне мои забавы в Шакпори должны происходить в местах, не видимых со стороны Поталы.

Настал час отъезда. Пора было прощаться. Мы поблагодарили всех лам за оказанный любезный прием; особенно признательны мы были личному эконому Наимудрейшего. Он занимался поставками продук­тов из Индии. Кажется, он мне симпатизировал, потому что на проща­ние преподнес вкуснейший подарок, который я тут же съел. Подкрепив­шись, мы отправились в обратный путь к нашей Железной Горе. Едва мы спустились до середины лестницы, как кто-то окликнул нас. Нахо­дившиеся рядом монахи стали делать нам знаки, чтобы мы оглянулись. Мы остановились. Запыхавшийся монах догнал нас и вручил послание ламе Мингьяру Дондупу.

— Подожди меня здесь, — сказал учитель, — я не задержусь.

Он повернулся и не спеша пошел вверх по лестнице. От нечего делать я принялся разглядывать Лхасу, дом моих родителей. Воспомина­ния нахлынули на меня. Я отвернулся — и едва не упал от неожиданнос­ти: прямо на меня ехал на лошади отец. Наши взгляды встретились. Лицо его вытянулось от удивления. Но он молча проехал мимо, больше не взглянув на меня ни разу. Я с невыразимой болью глядел ему вслед.

— Отец! — вырвалось у меня из груди.

Но он спокойно продолжал свой путь, как будто не слышал моего голоса. Глаза мне обожгли горячие слезы, все смешалось и поплыло куда-то в сторону, меня стало лихорадить. Мне пришлось мобилизовать всю свою волю, чтобы сохранить самообладание и не позориться при всех, да еще на лестнице храма Потала. Я выпрямился, напустил на себя побольше важности и снова как ни в чем не бывало стал разглядывать Лхасу.

Спустя полчаса вернулся лама Мингьяр Дондуп. Он вел за собой еще одну лошадь.

— Скорее в седло, Лобсанг, нам надо заехать в Сера, там с одним из настоятелей произошло несчастье.

К седлам были приторочены сумки с инструментами Учителя. По дороге Лингхор мы проскакали галопом мимо моего дома. Нищие рас­ступались, давая нам дорогу. Мы довольно скоро приехали в монастырь Сера, где нас уже ожидали несколько монахов. Соскочив на землю и подхватив сумки, мы в сопровождении аббата направились в помеще­ние, где лежал на спине несчастный старик.

Лицо его уже приняло землистый оттенок, жизненные силы готовы были оставить тело в любую минуту. Лама Мингьяр Дондуп попросил вскипятить воду; вода была готова, ее тут же принесли. Учитель бросил туда травы. Пока я размешивал настой, он осматривал старика, который при падении разбил голову. Расплющенная черепная кость давила на мозг. Когда травяной настой остыл, мы обмыли им лоб больного; этим же настоем мой учитель вымыл руки. Затем он достал из сумки острый хирургический нож и быстро сделал глубокий, до самой кости, надрез в виде буквы U. Благодаря действию трав кровотечение было слабое. Сно­ва пошли в ход примочки. Затем Мингьяр Дондуп отвернул надрезан­ный лоскут кожи; обнажился разбитый участок черепа. С величайшей осторожностью учитель стал исследовать то место, где треснувшая от Удара кость сместилась внутрь черепа. Еще раньше он положил несколь­ко инструментов в банку с дезинфицирующим раствором; теперь он вынул оттуда два серебряных стержня с расплющенными зубчатыми концами. Он ввел тонкий конец одного из стержней в самое широкое место пролома черепа, зафиксировал его, а другим захватил край кости, пытаясь поставить ее на прежнее место.

— Лобсанг, передай мне банку, — сказал он, поддерживая кость стержнем.

Я протянул ему банку, из которой он извлек серебряный шип — небольшой треугольный клинышек. Он вставил клинышек в щель меж­ду целой частью черепной коробки и обломком кости, который теперь слегка возвышался над нормальным уровнем. Затем он осторожно стал надавливать; обломок слегка сместился вниз. Учитель продолжал надав­ливать; еще небольшое усилие — и кость встала на свое место.

— Теперь шов срастется; серебро — инертный металл и не вызовет осложнений.

Учитель еще раз промыл рану травяным настоем и осторожно нало­жил отвернутый лоскут кожи на прежнее место. Разрез он сшил конским волосом, продезинфицировав его в кипящей воде, после чего смазал всю рану мазью на растительной основе. Затем наложил на голову повязку, которую предварительно прокипятил.

Старик постепенно приходил в себя после того, как устранено было давление кости на мозг. Мы уложили его на подушки так, чтобы он находился в полусидячем положении. Я чистил инструменты, кипятил их и аккуратно раскладывал по сумкам. В ту минуту, когда я мыл руки, старец открыл глаза и слабо улыбнулся, узнав склонившегося над ним Мингьяра Дондупа:

— Я знал, что только ты сможешь помочь мне, поэтому и послал за тобой в Поталу. Мои обязанности на земле еще не выполнены, и я не готов оставить свое тело.

Мой Наставник посмотрел на него внимательно и сказал:

— Ты поправишься. Несколько дней дискомфорта, возможны прис­тупы головной боли, а потом все пройдет, и ты снова примешься за свои дела. Но пока что кто-нибудь должен дежурить у твоей постели. Через три-четыре дня всякая опасность минует.

Я стоял у окна и с интересом наблюдал за жизнью незнакомого монастыря. Лама Мингьяр Дондуп подошел ко мне:

— Ты вел себя молодцом, мы будем вместе заниматься медициной. А сейчас пойдем знакомиться с жизнью этой общины, она очень непо­хожа на нашу.

Мы оставили старого настоятеля на попечение ламы и вышли в коридор. По чистоте здешнему монастырю было далеко до Шакпори. Да и дисциплина, похоже, была не на высоте. Монахи бродили туда и сюда, как мне казалось, бесцельно и бесконтрольно. По сравнению с нашими храмы выглядели менее ухоженными. Даже аромат благовоний казался здесь каким-то горьким. Во дворе играли ватаги ребятишек — в Шакпо­ри дети почти всегда работали. Почти не слышно было щелканья молит­венных мельниц — изредка их крутили старые монахи. В общем — ни чистоты, ни дисциплины, ни порядка, к которым я уже привык.

— Ну, Лобсанг, не хочешь ли ты остаться тут и вести вольную жизнь, как и все здесь? — спросил меня учитель.

— Конечно, нет! Они похожи на толпу дикарей. Мой Наставник рассмеялся:

— Семь тысяч дикарей! Не много ли? Достаточно горстки шалопаев, чтобы бросить тень на всю общину, не так ли?

— Вполне возможно, — отвечал я. — Однако название своему мо­настырю они дали красивое — «Живая изгородь из шиповника», хотя я бы назвал его по-другому…

Лама смотрел на меня и улыбался:

— Думаю, ты бы навел здесь порядок.

Я лишний раз убедился в том, что в нашем монастыре царила стро­жайшая дисциплина, в то время как в других монахи что хотели, то и делали. Хотелось им бездельничать — они бездельничали, и никто им слова не говорил.

Монастырь Сера, или «Живая изгородь из шиповника», находился в пяти километрах от Поталы и входил в систему монастырей с общим названием «Три престола». Самым большим монастырем в этой группе считался Дрэпунг с 10 тысячами монахов. Затем шли Сера с 7500 мона­хами и Гэндан, где было около 6 тысяч монахов. Все три монастыря походили на настоящие города с улицами, храмами, учебными заведени­ями, различными административно-хозяйственными зданиями. Улицы патрулировались стражниками из провинции Кам. Сейчас, разумеется, их место заняли китайские солдаты. Шакпори был небольшим, но очень влиятельным монастырем. Как «Храм Медицины», он был в те времена средоточием медицинских наук и имел внушительное представитель­ство в составе тибетского кабинета министров.

В Шакпори нас обучали приемам дзюдо. Я употребляю слово «дзю­до» для большей ясности, поскольку тибетское название этого вида борьбы — «Сунгтру Кьен-ка-тиль де-по ле-ле-по» — невозможно пере­вести. Непереводим и соответствующий технический тибетский термин — «амарее». На самом деле дзюдо — лишь начальная, элементарная ступень тибетской борьбы. Не в каждом монастыре изучали борьбу, но нам, будущим ламам-врачам, знание элементов и приемов борьбы необ­ходимо было для самоконтроля, а также в качестве средства обезболива­ния или выключения сознания пациента (скажем, при хирургическом вмешательстве). Эти же навыки бывали очень кстати во время поездок в опасные районы — ведь куда только ни приходилось ездить ламам-медикам…

Старый Тзу был настоящим профессором дзюдо, возможно, луч­шим борцом в Тибете. Начав обучать меня с четырех лет, он раскрыл мне многие секреты этой борьбы, известные лишь ему одному. В сущ­ности, он передал мне все, чем сам владел, — ради удовлетворения хорошо выполненной работой. По нашим понятиям, борьба — средство самообороны и самоконтроля человека, а не способ завоевывать призы. В Тибете говорят, что сильный человек может позволить себе быть мягким и добрым, а бузотерство, бахвальство и задиристость — удел слабых.

Наше дзюдо позволяет усыплять человека во время врачевания пе­релома кости или удаления зуба, чтобы он не чувствовал боли. Мы умели без особого труда и риска ввести человека в бессознательное состояние на несколько минут или часов. Он об этом даже не догадывался, а очнув­шись чувствовал себя как обычно. Было любопытно наблюдать за таким пациентом. Если он говорил в момент потери сознания, то, проснув­шись, продолжал разговор с прерванной фразы. Очевидно, что такие методы анестезии таят в себе определенную опасность, поэтому ими разрешают пользоваться только тем, кто прошел строгие квалифика­ционные испытания. Эти методы включают в себя и приемы дзюдо, и элементы мгновенного гипноза. Специалисты, прошедшие подобную подготовку, подвергаются также специальному гипнотическому блоки­рованию, которое исключает попытки злоупотребления полученными возможностями.

Ламаистский тибетский монастырь — это не просто место, где жи­вут монахи и религиозно настроенные люди, но это целый автономный город со своими службами и своим комфортом. У нас был театр, где ставились пьесы на традиционные религиозные сюжеты. Наши музы­канты всегда готовы были блеснуть своим искусством и подтвердить свое превосходство над музыкантами других монастырей. Те монахи, у которых водились деньги, могли покупать продукты, одежду, книги, предметы роскоши. Желавшие скопить деньги имели возможность по­ложить их на счет в специальном заведении вроде банка. В каждом сообществе людей есть преступники. Наших нарушителей законов арес­товывали монахи-полицейские и направляли их в суд, который и опре­делял меру наказания. И если суд признавал человека виновным, то преступник отбывал наказание в исправительной тюрьме монастыря.

Различные школы соответствовали различным талантам и наклон­ностям детей. Одаренных всячески поддерживали, а бездельники могли бодрствовать или проспать всю свою жизнь — но только не в монастыре Шакпори. Вообще в Тибете считается, что на жизнь ближнего воздейс­твовать невозможно, и есть только надежда, что при следующем пере­воплощении отставший наверстает упущенное. В Шакпори было другое правило: тому, кто не добивался успехов, предлагалось покинуть монастырь и отправляться на все четыре стороны в поисках более легкой жизни.

За больными у нас был установлен хороший уход. В каждом монас­тыре был госпиталь, где больных лечили монахи, сведущие в медицине и в элементарной хирургии. Такие специалисты, как лама Мингьяр Дондуп, вызывались только в случаях особо сложных операций. С тех пор как я покинул свою родину, я слышал от многих западных специалистов, что в Тибете утверждают, будто у мужчины сердце расположено в левой части груди, а у женщины — в правой. Мне, конечно, смешно слышать такую чепуху: в нашем распоряжении было достаточно трупов для ана­томирования. Забавляло меня и то, что за тибетцами на Западе устано­вилась репутация «грязных людей», что у нас широко распространены венерические заболевания. Те, кто пишет и говорит подобную ерунду, наверняка не посещали свои собственные неафишируемые места в Ан­глии или США, где гражданам предлагается «бесплатное и тайное лече­ние». Мы действительно не чистые — да, некоторые наши женщины, например, густо мажут лицо специальными мазями, ярко красят губы — чтобы не промахнулся тот, для кого важно их местоположение. Более того, наши женщины пользуются лосьонами, придающими волосам особый блеск или оттенок, а иногда даже выщипывают брови и красят ногти — конечно, есть все основания объявить таких женщин «грязны­ми и легкомысленными»!

Однако вернемся к нашему монастырю. К нам часто наезжали гости — торговцы, монахи — и останавливались в монастырской гостинице. За собственный счет, разумеется! Не все монахи было холостяками. Тем монахам, которые считали, что «благость целибата» неблагоприятно сказывается на развитии их духа, разрешалось вступать в секту «Красных шапок» и жениться. Но такие составляли меньшинство. В религиозной жизни руководящий класс формировался из людей, давших обет цели­бата, — из секты «Желтых шапок». В специальных монастырях монахи и монахини работали бок о бок. Здесь складывалась более мягкая атмос­фера и быт, чем в чисто мужских монастырях.

В некоторых монастырях печатались собственные книги. В них же изготавливалась и собственная бумага. Производство ее было вредным для здоровья, поскольку требовало применения токсичных веществ, добываемых из коры некоторых деревьев. Эти яды предохраняли бумагу от насекомых, но у людей от них сильно болела голова, иногда последс­твия бывали и более серьезными.

Наш типографский шрифт делается не из металла. Все печатные страницы выполняются на формах из специального дерева — сначала наносится краской текст или рисунки, после чего вся незакрашенная часть дерева вырезается на достаточную глубину. Готовая форма может оказаться весьма сложной и замысловатой. Размеры форм достигали 1 метра в ширину и 0,5 метра в высоту. Страницы даже с малейшей ошибкой отбраковываются. Страницы наших книг не похожи на стра­ницы обычных европейских книг. У нас ширина обычно значительно превышает высоту. Страницы никогда не сшиваются, они удерживают­ся в виде книги только двумя деревянными обложками, украшенными гравировкой. Во время печатания форма кладется на горизонтальную поверхность. Один из монахов наносит на нее валиком ровный слой чернил. Другой укладывает лист на форму, а третий тут же проходит по нему тяжелым валиком. Четвертый монах снимает готовую страницу и передает ее ученику-печатнику, который раскладывает страницы по по­рядку. Очень редко лист получается смазанным или испачканным; ис­порченные листы никогда не попадают в книгу, они откладываются в сторону и используются в учебном процессе. В Шакпори страницы на­ших учебных пособий были еще больше, их размеры — примерно 2х 1, 3 метра. На такой странице может поместиться рисунок человека в нату­ральную величину со всеми его органами. С подобных печатных форм делались учебные настенные плакаты, которые мы потом раскрашива­ли. Были у нас и астрологические карты. Карта, по которой составлялся гороскоп, представляла собой квадрат со стороной около полуметра. Она показывала положение планет в момент зачатия и рождения ребен­ка. Оставалось только внести в специальные пропуски на картах данные из точных математических таблиц, которые рассчитывались в нашем монастыре.

После осмотра монастыря «Живая изгородь из шиповника», кото­рый в моих глазах явно проигрывал Шакпори, мы пошли навестить старого настоятеля. За эти два часа его состояние значительно улучши­лось, он проявлял больше интереса к окружающему миру. По всему было видно, что старец очень уважал Мингьяра Дондупа и питал боль­шую привязанность к нему.

— Мы уезжаем, — сказал мой учитель. — Я оставляю вам порошки из трав. Монаха, который будет за вами ухаживать, я научил, как ими пользоваться.

С этими словами он вынул из сумки три маленьких кожаных мешоч­ка и передал аббату. Для старика они означали жизнь вместо смерти.

Во дворе нас ожидал монах, державший под уздцы хорошо отдохнув­ших лошадей. Лошади прядали ушами, им не терпелось рвануть вскачь. Чего не скажешь обо мне. К счастью, лама Мингьяр Дондуп также предпочитал неторопливую езду. Монастырь «Живая изгородь из ши­повника» находился в трех с половиной километрах от окружной дороги Лингхор. Я не испытывал никакого желания ехать мимо дома родителей. Мой Наставник как будто прочитал мои мысли:

— Мы пересечем дорогу и проедем по улице книжных лавок. Торо­питься нам некуда. Завтра будет день, которого мы еще не видели.

Увидеть книжные ряды, где торговали китайцы, послушать жаркие относительно цены, споры, доходившие до ссор, было очень заманчиво. На другой стороне улицы находился чортен — символ бессмертия души. Позади него возвышался великолепный храм, куда нап­равлялись толпы монахов из монастыря Шада Гомпа. Спустя несколько минут мы приблизились к группе зданий, тесно жавшихся друг к другу под сенью храма Джоканга. «Вот, — подумалось мне, — давно ли еще вольным мальчишкой бегал я здесь и не собирался стать монахом; хорошo бы все это оказалось сном, как здорово было бы проснуться!»

Проехав еще немного, мы свернули направо и двинулись дальше чepeз мост Черепахи. Повернувшись ко мне, лама Мингьяр Дондуп про­должил разговор:

— Все еще не хочешь быть монахом? Напрасно. Жизнь монаха очень интересна. В конце этой недели монахи отправляются в экспедицию в горы для сбора трав. Но в этот раз ты с ними не поедешь. Лучше мы с тобой позанимаемся, чтобы ты сдал экзамен на траппу, когда тебе испол­нится двенадцать лет. А в горы я тебя собираюсь взять в другой раз: это будет необычная экспедиция, мы пойдем в такие места, где растут ред­чайшие травы.

Вот наконец и выезд из деревни Шо. Приближаемся в Парго Калинг, западному входу в долину Лхасы. Здесь мы увидели нищего, в испуге прижавшегося к стене:

— О святой и почтеннейший лама-врач, не лечи меня от моих бо­лезней, сжалься надо мной, иначе я лишусь последнего куска хлеба.

Лицо учителя было печальным, когда мы проезжали через ворота под чортеном.

— Сколько нищих, Лобсанг! И зачем мы их столько терпим! Это из-за них ведь распространяются за границей нелепые слухи о Тибете. Когда вместе с Несравненным я был в Китае и Индии, я слышал там разговоры о наших нищих, Люди не подозревают, что некоторые из нищих очень богаты. Только после совершения Пророчества в год Же­лезного Тигра (в 1950 году китайцы вторгнутся в Тибет) всем нищим придется работать. Ни ты, ни я этого не увидим. Ты будешь жить в заморских странах, а я возвращусь в Небесные Поля.

Мне стало не по себе от мысли, что настанет день и мой дорогой гуру покинет меня, оставит нашу землю. Тогда я еще не совсем хорошо понимал, что жизнь на земле — не что иное, как иллюзия, серия испы­таний, школа. Да и что я мог знать о поведении человека перед лицом смерти? Опыт пришел потом!

Миновав Кунду Линг, слева мы увидели дорогу, которая вела к Же­лезной Горе. Я с интересом разглядывал скульптуры из цветного камня, тянувшиеся по одну сторону дороги. Но день клонился к закату, и нельзя больше было терять времени. Покачиваясь в седле, я размышлял о сборщиках трав. Один раз в год монахи из Шакпори направляются в горы за травами, которые затем сушат и складывают в непроницаемые мешки. Там, в горах, кроются огромные лекарственные богатства. Фак­тически, очень немногие люди побывали в высоких горах, где встреча­ются столь странные вещи, что о них нельзя рассказать. Что ж, в этом году я не поеду, но я буду хорошо учиться, и лама Мингьяр Дондуп возьмет меня в такую экспедицию, когда я буду готов! Астрологи предсказали, что экзамен на траппу я сдам с первой попытки; но я знал, что мне предстоит серьезно поработать: предсказание сбудется, если я и сам хорошенько постараюсь. Мой уровень умственного развития соответс­твовал по меньшей мере восемнадцатилетнему возрасту, и я, как обыч­но, постоянно находился среди старших парней. И рассчитывать прихо­дилось только на собственные силы.

Глава 10. Основы тибетской веры