Тибетский лама

Глава 4

Автор сидел у себя в офисе и удовлетворенно улыбался. Это был не «офис» в полном смысле этого слова, а просто очень неудобная ме­таллическая кровать без пружин. Одна из тех, которые поднимались или опускались при нажатии кнопки, но когда кровать находилась в самой высокой точке, где-нибудь обязательно отключали электричество. Однако это был единственный офис, которым располагал автор. Итак, он сидел у себя в офисе — каким — бы он ни был — и улыбался от удовольствия.

По канадскому радио сообщили, что м-р Харольд Вилсон, бывший премьер-министр Англии, «высказал свое мнение» о прессе. Его замечание сводилось к следующему: если пресса имела доступ к информации, она ее искажала, если не имела — выдумывала.

СОВЕРШЕННО ВЕРНО!

Именно так автор говорил годами — глас вопиющего в пустыне. Пресса, по мнению автора, была отвратительной! Он никогда не понимал, почему они считают себя чем-то «особенным». Несколько лет назад сплет­ников макали в сельский пруд. Сегодня, если кто-то питает склонность к помойке, он идет в прессу и становится репортером. Автор, у которого был печальный опыт, связанный с прессой, твердо верил в то, что эта банда была сейчас самой злой силой в мире, несущей ответственность за войны и забастовки. Однако правдивые высказывания о прессе не пользуются успехом у издателей, поэтому при отсутствии сопротивления ростки зла процветают.

Автор сидел у себя в офисе — на вышеупомянутой кровати — и созерцал окружающую обстановку. Грязный ночной столик, прошедший через сотни рук с тех пор, как его купили в местной больнице, старая разбитая японская печатная машинка и еще более разбитый старый автор, распадающийся по швам.

На кровати валялось штук семьдесят писем. Среди них валялась тол­стуха Тедди, сиамская кошка. Время от времени она переворачивалась на спину и перебирала лапками в воздухе. «Креветки, креветки, — мурлыкала она, — почему у нас нет креветок, а?» Хотелось бы мне знать! Красавица Клеопатра, ее сестра, сидела возле автора, сложив лапки и загадочно улыбалась. «Босс! — сказала она вдруг, встав и отряхнув с хвоста воображае­мую пылинку, — босс, а почему бы тебе не сесть в свое инвалидное кресло и не пойти с нами посмотреть на корабли? Тут так скучно!»

За окнами готовился к отплытию польский лайнер «Стефан Батори». Только что был поднят Голубой Питер, голубой флаг с белым квадратом посредине, и на пристани собиралась толпа, как это обычно бывает каж­дый раз, когда лайнер готовится к отплытию. Автор не чувствовал искуше­ния. «Но почему бы и нет», — подумал он, но Добродетель восторжество­вала, кроме того, как раз в этот момент боль усилилась, поэтому он от­ветил:

— Нет, Кли, нужно работать, нам нужно написать на бумаге несколь­ко слов, чтобы получить возможность купить креветки, о которых до сих пор вздыхает Тедди.

Мисс Кли зевнула, мягко спрыгнула на пол и ушла прочь. Мисс Тедди еще раз перевернулась на спину, подергала лапками и последовала за ней.

Автор вздохнул так тяжело, что конверты разлетелись по кровати, и продолжал разбирать письма. Он открыл следующее письмо.

— Что это значит? — метал гром и молнии адресат. — Да как вы СМЕЕТЕ говорить, что не будете отвечать на письма, если в них нет денег на марки? Вы что, не понимаете, что люди делают вам честь, когда тратят свое время и деньги на то, чтобы вам написать? Вы ОБЯЗАНЫ отвечать на все письма и сообщать любую информацию, о которой вас просят!

— Та-та-та! — вздохнул автор. — Я, пожалуй, сделаю сюрприз этому цыпленку.

Печатная машинка была старой, тяжелой, и если на ней долго печа­тать, то сильно затекали колени. Но автор отнюдь не был похож на силь­фа*, и, хотя он сильно похудел, его немалый вес в 280 с чем-то фунтов уменьшился всего до 215 фунтов, и это был нижний предел даже при диете, позволявшей всего 1000 калорий в день. В чем же проблема? То ли его эркер, окно-фонарь, уж слишком похож на фонарь, то ли у него слишком короткие руки. Может, нанять секретаршу? Нет, сэр, нет, мэм. Никаких секретарш. Впрочем, только авторы, сочиняющие порнографию, зараба­тывают достаточно, чтобы позволить себе секретаршу.

* Дух Воздуха.

Итак, наш автор мрачно схватил машинку и водрузил эту проклятую штуку себе на колени.

— Уважаемая мисс Баггсботтом, — застучали клавиши, — я получил ваше любезное письмо, но не могу сказать, чтобы оно меня обрадовало. Могу ли я воспользоваться случаем, чтобы «вывести вас из заблуждения» или «поставить вас в известность», как говорят американцы? Моя коррес­понденция увеличивается, мисс Баггсботтом, и, следовательно, растут поч­товые расходы. Подсчитано, что сегодня затраты труда и материалов на то, чтобы отправить письмо в одну страницу, составляют более $3. Ваше предположение о том, что я получаю $ 1 с каждой проданной книги, невер­но. Я получаю от 7 до 10% от самой низкой цены в той стране, где была напечатана книга.

Автор пыхтел от негодования.

— Из этой суммы я должен заплатить 50% первому издателю, только не спрашивайте меня почему! Существуют и другие комиссионные сборы, потери при конвертировании валюты и НАЛОГИ. Поэтому, мисс Б., вы поистине не ведаете, что пишете. Кроме того, автор вынужден что-то есть, да будет вам известно!

В комнату вошла Ра’аб.

— Почту принесли, — сказал она. — Сегодня только шестьдесят три. Наверное, где-то задерживаются.

Это напомнило одетому в лохмотья автору об одном письме, которое он отложил ранее. Порывшись в первой стопке, он вытащил оттуда ярко-оранжевый листок с орнаментом из совершенно неправдоподобных безв­кусных цветов по краям.

— А! — сказал он. — Вот оно. Он развернул письмо и прочел:

— Вы называете себя монахом. Что же означает наличие некой «мис­сис»? Тоже монашка, да? Как вы собираетесь это объяснить?

Бедный автор снова вздохнул в крайнем раздражении.

Люди такие странные! — подумал он, — но все же ответ, да еще отпечатанный на машинке, может быть, сможет кому-то помочь. Леди и джентльмены: вы когда-нибудь слышали о женском монастыре, где есть священник? А слышали вы об общине, где мужчина может жить с женщи­ной или женщинами? Они не всегда занимаются тем, в чем подозревают их похотливые. Вы слышали о тюрьме (например), при которой работает медсестра? Если уж на то пошло, случалось ли вам слышать о ночной сиделке в палате у мужчин? Полноте! В общении мужчины и женщины не ВСЕГДА прыгают в постель друг к другу. О, как вы испорчены! Что за мысли у людей!

Тот же Уважаемый Корреспондент (вы понимаете, насколько уважа­емый!) продолжал: «И почему это вы носите бороду? Чтобы спрятать неправильную форму рта или еще для чего-то?» Но Широкая Публика была бы крайне изумлена, узнав, что пишут некоторые представители, составляющие Широкую Публику. Вот подлинный отрывок — нет, целое письмо, полученное от одного своеобразного человека. В нем ничего не было изменено.

«Уважаемый Сэр, я должен быть СВОБОДЕН, свободен, чтобы жить как хочу, а не по указке других. Я должен быть СВОБОДЕН, иначе моя душа погибнет. Пришлите мне, пожалуйста, 1 миллион долларов обратной почтой (подпись…). P.S. Заранее благодарен».

Перечитав текст оригинала, автор повертел листок в руках. Некото­рые письма были… ЗАБАВНЫМИ. Он снова вздохнул, вероятно из-за спертого загрязненного воздуха в городе, и швырнул письмо в корзину. Пуф! «Совершенно верно», — промурлыкала толстуха Тедди, входя в ком­нату. Но Жизнь и Разбор Писем продолжались. Еще о гомосексуалистах? Ярость до исступления. Некоторые враждебно настроенные люди могли бы совершенно испортить их забавы своими острыми ножами. Но вот кое-что о женской стороне вопроса.

Подпольный бар в подвале одного из глухих уголков Сохо, Лондон, где может произойти ВСЕ, что угодно, был почти пуст. Похожий на убийцу бармен полулежал за стойкой и рассеянно ковырял в зубах, не думая ни о чем конкретном. Мысли его блуждали. В дальнем углу бара сидели двое. Они сидели на высоких табуретках и шепотом беседовали о низких вещах — тех, что находятся не выше талии.

Лотта Булл была идеальным воплощением мужеподобной женщины. Ей не хватало только некоторых, хотя и весьма существенных атрибутов, чтобы стать настоящим мужчиной. Волосы стрижены очень коротко, поч­ти по военной моде, жесткое лицо сделало бы честь любому старшине, впавшему в ярость. Платье было самым бесполым из бесполейших, а голос низкий, как голоса кораблей на Темзе у Лондонского моста. Она собствен­нически поглядывала на сидевшую перед ней девушку.

Рози Хиппс была очень женственной, пушистой и очень много болта­ла. В ее пустой белокурой головке едва ли обитала хоть одна мысль. Голу­бые глаза и кудряшки, как у фарфоровой куколки, создавали впечатление напускной невинности. Для портрета Рози Хиппс художнику потребовалось бы только изогнутые линии, как для портрета Лотты Булл — только прямые. Рози изящно помахивала сигаретой в очень длинном мундштуке; Лотта пожевывала кончик короткой толстой сигары.

В бар вошел посетитель и остановился, озираясь по сторонам. Заме­тив Рози Хиппс, он направился в ее сторону, но, поймав свирепый взгляд Лотты Булл, на полпути изменил направление. Он благоразумно двинулся в сторону бармена, который уже оторвался от стойки и протирал бокалы. «Оставь эту куклу в покое, — прошептал бармен, — а то ее мясник тебя порешит. Она бешеная, эта Лотга Булл. Что будешь пить?»

— Мужики! Только об этом и думают! — фыркнула Лотга. — Я бы убила любого мужчину, который бы ко МНЕ неправильно подъехал. Мне бабы больше нравятся. Они чище. Чище. А у тебя когда-нибудь был муж­чина, Рози?

Рози улыбнулась, а потом вслух рассмеялась своим мыслям.

— Давай уйдем отсюда, — сказала она, — тут не поговоришь. Они быстро опустошили свои бокалы и вышли на улицу.

— Давай возьмем такси, — сказал она.

Лотта Булл взмахнула рукой, и такси, развернувшись, затормозило перед подругами. Шофер подождал, пока они уселись в машину, включил счетчик и понимающе кивнул, когда Лотта назвала адрес на мрачной улице в Пэддиштоне, прямо за Больницей. В это время движение было не слиш­ком сильным, по лондонским меркам. Служащие уже ушли домой, мага­зины закрылись, а для посетителей театров и кино было еще слишком рано. Такси помчалось вперед, обгоняя неуклюжие автобусы и привычные автомобили Грин Лайн, которые спешили из одной деревни в другую.

Такси завернуло за угол и плавно затормозило. Лотта Булл взглянула на счетчик и, порывшись в кошельке, заплатила.

— Спасибо, сэр, — сказал шофер, — счастливого пути. С непринуж­денностью, свидетельствующей о долгой практике, он нажал на сцепление и заспешил на поиски следующего клиента.

Лотта Булл флегматично зашагала по тротуару. Рози Хиппс семенила за ней на таких высоких каблуках, что у нее все тряслось и подпрыгивало в нужных местах. Проходившие мимо мужчины всех возрастов смотрели ей вслед, рискуя вывихнуть шею, и одобрительно свистели, за что Лотга награждала каждого ледяным взглядом.

Ключ повернулся в замке, и с едва слышным щелчком дверь отвори­лась. Лотта пошарила в поисках выключателя, и в прихожей вспыхнул свет. Они вошли и закрыли за собой дверь.

— Ах! — выдохнула Рози Хиппс, с наслаждением опускаясь в кресло и снимая туфли. — Ноги гудят, сил нет!

Лотта отправилась на кухню и включила электрический чайник.

— Чайку хлебнуть, вот че охота, — сказал она, — пить хочется, как перед смертью.

Чай был горячий, пирожные — вкусные. Они вместе сидели в боль­шом кресле «Антиквариат от Меберти». Перед ними стоял низкий столик.

— Ты собиралась рассказать мне, Рози, о своем первом мужчине, — напомнила Лотта, отталкивая столик ногой. Она забралась глубоко в крес­ло и притянула Рози к себе.

Рози засмеялась и ответила:

— Да совсем паршивая история, правда. Это было несколько лет назад. Я бы тогда мальчика от девочки не отличила. Вообще не знала, что между ними есть какая-то разница, мамаша была очень строгой. Я тогда ходила в воскресную школу, наверное, мне было лет 16. Учитель был совсем молодой парень, лет 20. Он хорошо ко мне относился, и мне это льстило. У него был небольшой «Воксхол», потому я решила, что он богат.

Она сделала паузу, чтобы закурить сигарету, и выпустила облачко дыма.

— Много раз он хотел подвезти меня домой после уроков, но я всегда отвечала «нет», потому что мама была очень строгой. Тогда он предложил подвезти меня и высадить на углу нашей улицы. Я согласилась и села в машину. Она была вся зеленая, очень классная машина. Так вот, несколько раз он подвозил меня домой, и однажды мы остановились в Парке — мы тогда жили в Вендсворсе. Мне показалось, что у него какие-то проблемы с дыханием или еще что-то такое, я ничего не понимала из того, что он говорил, а когда он пустил в ход руки, я думала он хочет подраться или чего-то такое — вот какой дурой была. Но тут из-за угла выехал конный полицейский, чувак нажал на газ, и мы рванули, как перепуганные кро­лики.

Она повертела в руках сигарету и раздавила ее в пепельнице. Несколь­ко минут они сидели в молчании. Наконец его нарушила Лотта Булл:

— Ну? А что потом?

Рози Хиппс так глубоко вздохнула, что чуть не вывалилась из блузки.

— Мамаша была такой ханжой. В доме никогда не было мужчины. Отец погиб от несчастного случая вскоре после того, как я родилась. У нас не было никаких родственников мужчин, даже животных — никого. Шут­ки о птичках и пчелках были не для меня. Конечно, в школе мы с девчон­ками баловались, как это обычно бывает. Исследовали все возможности, как говорят политики, но мальчишки — это нет. Я слышала о них какие-то разговоры, но ничего в них не понимала. Я знала, что есть христиане и есть евреи, и думала, что разница между мальчиками и девочками почти такая же. Они ходят в разные церкви или в разные школы, что-то вроде того.

Она не докурила следующую сигарету, потому что захлебнулась ды­мом и закашлялась. Лотта Булл налила себе еще одну чашку чаю и прогло­тила чуть теплую жидкость одним мощным глотком. Она откинулась на спину и обняла Рози.

— Ну? — спросила она, поглаживая подругу и все время перебирая пальцами, словно играла на скрипке.

— Ну как я могу рассказывать, если ты делаешь ЭТО? — спросила Рози. — Подожди, пока я закончу, если хочешь знать, что произошло.

Лотта обняла Рози за талию и сказала:

— Черт! Опять у тебя приступ невинности. Рассказывай!

— Так вот, — продолжала Рози. — Я увидела его только в следующее воскресенье. Он смотрел на меня немного испуганно и спросил шепотом: «Ты рассказала маме?» Тогда я, конечно, сказала ему, что рассказываю ЕЙ далеко не все. Он облегченно вздохнул и стал учить нас слову Божьему. Потом он сказал, что человек из Общества Надежды хочет с нами погово­рить, чтобы мы подписали Обещание быть хорошими маленькими трез­венницами или еще какую-то чепуху. Для меня это было совсем непонят­но, потому что я тогда в жизни спиртного не пробовала.

За окном раздался жуткий грохот и лязг металла. Это столкнулись две машины. Лотта Булл так резко вскочила на ноги, что бедная Рози выпала из кресла на пол. Лотта метнулась к окну и выглянула. Внизу уже собралась толпа зевак, а водители выкрикивали друг другу непристойности и прок­лятья. Наконец появилась полиция. «У, ищейки! — помрачнела Лотта. — Терпеть их не могу! Вечно они все испортят. Продолжай, Рози, не обращай внимания».

Они снова уселись в кресло, и Рози продолжала:

— Когда я шла после школы домой, он догнал меня на машине и открыл передо мной дверцу. Я села в машину, и он куда-то поехал. Мы приехали в Пугни и сидели в машине у реки. Там, конечно, было полно людей, и мы просто сидели и разговаривали. Он говорил много такого, чего я не понимала… ТОГДА! Он говорил, что глупо во всем слушаться маму. «Поехали со мной в Мейденхед в следующую субботу, — сказал он, — скажешь маме, что едешь с подружкой. Я знаю одно милое местечко. Мы здорово проведем время». Я обещала подумать об этом, и тогда он отвез меня домой, и мы условились, что он встретит меня в пятницу после школы.

Всю неделю мамаша вела себя как последняя скотина. «Что с тобой происходит, Рози?» — талдычила она все время. И в школе все было плохо. Моя подружка, Милли Коддл, вдруг меня возненавидела — знаешь, такое иногда находит на девчонок, — и моя жизнь стала просто невыносимой. Я была одной из ответственных за дисциплину, и классная наорала на меня за то, что я не донесла ей о каких-то вещах, которых я и в глаза не видела. А когда я сказала, что не видела, она заявила, что я не гожусь в ответствен­ные.  О! Это была паршивая неделя!

Бедняжка Рози замолчала и тяжело задышала от нахлынувших воспо­минаний.

— Потом классная спросила, что со мной такое, неприятности или что, а я ответила  нет, единственная неприятность — это то, что она меня достает. А она вся покраснела и сказала, что будет разговаривать с моей мамашей, потому что я говорю ей дерзости. Господи! Я думала, что хуже мне уже никогда не будет, но неделя все ползла и ползла. Понимаешь, просто ползла.

Лотта Булл сочувственно кивнула головой.

— Давай выпьем, хочешь, Рози, — спросила она, вставая, и подошла к бару, стоявшему в углу комнаты. — Что ты будешь? Виски? Джин с тоником? Водку?

— Нет, я сегодня по-простому, дай мне пива, — попросила Рози, — мне так паршиво, что я буду пить пиво.

Они снова вместе уселись в кресло, Лотта держала стакан виски со льдом, а Рози —пиво.

— Черт! Ты меня заинтриговала, — воскликнула Лотта. — И что же было дальше?

— В пятницу утром, перед тем, как я ушла в школу, — продолжала Рози, — мамаша получила письмо от классной — этой старой суки — и, читая его, становилась мерзкого багрового цвета.

— Рози, — завопила она, закончив читать (наверное, это и решило дело окончательно). Рози, вот только ты у меня придешь домой из школы. Уже я тебя отколочу, я с тебя шкуру спущу, да ты… ты…! Она задыхалась, брызгала слюной, все слова из головы повылетали. Я убежала.

В школе в тот день у меня были лажи с утра до вечера, на меня все злились.

Она замолчала, чтобы отхлебнуть пива и собраться с мыслями.

— Он ждал меня у самых ворот. Бог мой! Я еще никогда не была так рада его видеть! Я побежала к машине и прыгнула на сиденье. Он быстро отъехал от школы и остановился чуть дальше — знаешь, там есть такой скверик, — и я рассказала ему обо всех своих неприятностях. Я сказала, что боюсь идти домой.

— Знаешь что, — сказал он наконец, — напиши маме записку, и я пошлю какого-нибудь мальчишку ее отнести. Напиши, что останешься на ночь у подружки, у Молли Коддл.

Я вырвала из тетрадки чистый лист и нацарапала записку.

Лотта презрительно кивнула головой.

— Вскоре он отдал записку мальчишке на велосипеде, и мы помчались в Мейденхед. Там есть довольно милое местечко на окраине, знаешь, такие коттеджи. И ресторанчик какой-то тоже. Он заказал для нас комнату, и потом мы пошли обедать. Очень вовремя, я тебе скажу, я уже подыхала с голоду. Мамаша на меня так напустилась, что я не позавтракала, скорей хотела убежать от этого скандала. Нельзя же есть, когда на тебя орут. Ну а в школе — ты знаешь, как они кормят! Эти школьные обеды нужно забыть как можно скорее, если это вообще возможно.

Она тряхнула головкой и наморщила носик при одной мысли об этом.

— О, да, — злобно пробормотала Лотта, — но ты бы видела, что нам давали в исправительной колонии! Ну, продолжай.

— Поэтому я очень проголодалась, — подвела итог Рози Хиппс. — Я съела все дочиста, а он все говорил и говорил. Не могу сказать, чтобы я его слушала, слишком была занята едой. Он говорил, что хочет со мной спать. Что в этом плохого? — думала я. — Ведь это все равно что спать с Молли Коддл. Что из того, что он отличается от меня каким-то странным обра­зом? Разве не может христианин молиться вместе с евреем? О! Какой же я была бестолковой!

Она откинулась назад и горько рассмеялась. Потом отхлебнула пива и продолжала:

— Ну вот, я очень много всего съела и много выпила — чаю, ты понимаешь, и мне захотелось в туалет. Туалета не было поблизости, и я попросила его пойти со мной в комнату. Мы прошли через стоянку маши­ны и зашли в комнату, которую он заказал. Дверь ванной была открыта, и я сказал, что мне нужно туда. Я сидела там довольно долго, пока то да се, но, наконец, закончила, погасила свет и пошла в спальню.

Она умолкла и коротко, резко рассмеялась. Лотта Булл сидела, слегка приоткрыв рот. Выпив, Рози продолжала:

— Я оглянулась, и тут я увидела ЕГО. Господи, я никогда не испыты­вала такого шока — он лежал совершенно голый, в чем мать на свет родила. Бог мой! Он весь был волосатый, из него торчала какая-то отвра­тительная штука. У него, наверное, раковая опухоль, — подумала я. Когда он направился ко мне, я упала на пол, теряя сознание от ужаса. Наверное, я стукнулась головой о стул или еще что-нибудь, потому что я ДЕЙСТВИ­ТЕЛЬНО потеряла сознание.

Лотта Булл тяжело задышала, не в состоянии справиться с нахлынув­шими эмоциями, и ее глаза заблестели от ярости.

Рози Хиппс продолжала:

— Некоторое время спустя, мне оно показалось очень долгим, я пришла в себя и почувствовала на себе жуткий вес, на мне что-то прыгало. О Господи, — подумала я сонно, — наверное на меня слон уселся. Я открыла глаза и заорала от ужаса. Это ОН на мне лежал, и я тоже была совершенно голой. Черт! Мне было больно. А потом, знаешь, самое мерз­кое, он соскочил с меня, бухнулся на колени и стал молиться. Потом я услышала топот бегущих ног, в замке повернулся ключ, и двое мужиков ввалились в комнату. И все, чем я могла от них прикрыться, была только заливавшая меня краска стыда!

Лотта Булл сидела, прикрыв глаза, возможно пытаясь увидеть описан­ную сцену. Но Рози продолжала. Один из мужиков уставился на меня, и не только на лицо, и сказал: «Мы слыхали, как вы кричали, мисс, он вас что, изнасиловал?» Не говоря больше ни слова, они бросились на учителишку и надавали ему куда попало. А тот только выл свои молитвы. «Вам бы лучше одеться, мисс, — сказал один из мужиков, — мы сейчас вызовем полицию».

Господи, — подумала я, — что же теперь будет? Я натянула на себя шмотки и страшно испугалась, когда увидела на ногах кровь, но мне нужно было поскорей одеться.

— А что потом было? Они вызвали полицию? — спросила Лотта Булл.

— Конечно, вызвали! — ответила Рози. — Как дети в школу! Приехала полицейская машина, а сразу за ней и какой-то сопляк из Прессы. Он посмотрел на меня с вожделением, и аж облизывался, предвкушая сенса­цию, когда открывал свой блокнот. Но полицейский остановил его. «Ос­тавьте ее в покое, — сказал он, — может, она несовершеннолетняя». Тогда этот ублюдок из Прессы вытаращился на учителя воскресной школы, который стоял, как облупленный банан. Мужики не позволили ему одеть­ся до прихода полиции. Теперь-то я уже понимала разницу между мужчи­ной и женщиной!

За окном закричал мальчишка-газетчик: «Спецвыпуск! Преступление века! Спецвыпуск!»

— Вот так они всегда! — сказала Лотта Булл. — Пресса вынюхивает какой-то пустяковый случай и раздувает из него скандал. Но что же было дальше?

— Ну, полиция задавала много вопросов, — сказала Рози Хиппс. — Боже! Как они хохотали! Они задали мне столько вопросов! Спросили, пошла ли я с ним в комнату по своей воле, Я сказала, да, но я не знала, чего он хочет. Я сказала, что не знала, чем мужчина отличается от женщины. Тут они заржали, как кони, а газетчик строчил в свой блокнот. «Теперь я знаю», — добавила я, и он опять стал там что-то корябать.

Вдруг учителишка вырвался от них, снова брякнулся на колени и забарабанил молитвы, ну как из пулемета. А потом, Боже мой, он встал на ноги и обвинил меня в том, что я его совратила! Я никогда в жизни не переживала большего унижения.

— Они тебя забрали в участок? — спросила Лотта.

— Да, забрали. Меня посадили в полицейскую машину возле водите­ля, а учитель с другим полицейским сели сзади, и мы поехали в полицейский участок Мейденхеда. Пресса потащилась за нами. Теперь их было уже семеро. В участке меня затолкнули в какую-то комнату, где врач и женщи­на из полиции заставили меня снять всю одежду. Они раздвинули мне ноги. Бог мой, мне никогда еще не было так стыдно, — и осмотрели. Доктор перечислял синяки, царапины, и женщина все это записывала. Потом доктор всунул в меня какую-то трубку и сказал, что берет анализ, чтобы узнать, может, меня изнасиловали. Бог мой! А что же еще, он думал, со мной сделали?

Она замолчала и взяла стакан, который Лотта только что наполнила снова. Изрядно отхлебнув из него, словно для того, чтобы смыть неприят­ные воспоминания, она продолжала:

— Мне показалось, что меня там продержали несколько часов, а потом отвезли к мамочке. Мамаша была белой от злости и ее трясло. Она размахивала газетой, где большими буквами был напечатан заголовок «Школьница погубила будущее учителя воскресной школы». Мамаша бы­ла в бешенстве, действительно в бешенстве. Она сказала полицейскому забирать меня куда угодно, что она меня больше знать не желает, и грох­нула дверью. Полицейский и тетка — полицейская переглянулись. Тетка заб­рал а меня обратно в машину, а мужик стал стучать в дверь.

Она прикурила сигарету и продолжала:

— Наконец он вернулся и сказал, что мамаша никогда больше не пустит меня домой. Он посмотрел на меня с некоторым сочувствием и сказал, что им придется отвезти меня в Приют Армии Спасения для несо­вершеннолетних проституток — меня! Короче, меня поместили на ночь в том ужасном старом здании, которое тебе так хорошо знакомо.

Лотта Булл фыркнула.

— Еще бы, — отозвалась она ледяным тоном. — Это там я узнала про птичек и пчелок и про то, что косяк не имеет к двери никакого отношения. Но рассказывай, что было потом?

Рози Хиппс явно льстило неослабевающее внимание Лотты. Она про­должала:

— В ту ночь я узнала все о жизни. Узнала все о сексе. Боже милосерд­ный?! Некоторые из этих девиц совсем свихнулись. Рехнулись! Что они вытворяли друг с дружкой! Но как бы там ни было, и эта бесконечная ночь со всем ее адом прошла, а наутро мне дали позавтракать, конечно, я ничего не могла есть, и отвезли в Суд, но не на экскурсию, как ты понимаешь!

Она помолчала с минуту, погрузившись в невеселые мысли, и снова продолжала свою историю.

— Сопровождавшая меня женщина из полиции обращалась со мной, как с опасным преступником. Она была такой грубой. Я сказала ей, что я — пострадавшая.

«Как бы не так!» — ответила она. Ладно, после долгого ожидания меня вытолкнули в зал суда. — О! Это было УЖАСНО! Там была пресса, мама­ша всю дорогу сердито на меня пялилась. И они притащили учителишку и посадили его на скамью подсудимых. Мне пришлось все рассказать. Неко­торые мужики аж запыхтели, когда меня спросили, пошла ли я с ним по своей воле. Я сказала да, но я не знала, чего он хотел. Все загоготали. О! Я и сейчас не могу об этом думать.

Она вытерла глаза крохотным кружевным платочком.

— Как бы там ни было, — продолжала она, — они сказали, что я уже совершеннолетняя, мне только что исполнилось шестнадцать, а газетчик, который писал сенсационную статью о нашей школе, поспешил доложить, что видел, как я побежала и прыгнула в машину. Ко мне никто не применял силу, сказал он. И они отпустили учителя воскресной школы, наказав ему впредь быть пай-мальчиком. Боже! Они просто выбили из Суда это ре­шение!

Она замолчала, погасила сигарету и выпила.

— А потом они принялись за меня, — сказала Рози. — Я была плохой, неблагодарной, порочной девчонкой. Даже моя бедная многострадальная мамочка, вдова, которая ради меня работала до изнеможения на протя­жении шестнадцати лет, не выдержала и отказалась от меня, отреклась, не хочет иметь со мной ничего общего. Поэтому Суд вынужден что-то пред­принять, чтобы спасти мою душу. Потом тетка-надзирательница за услов­но осужденными встала на задние лапы и вставила свои пять копеек. Старикашка, который вел процесс, поиграл с очками, заглянул в книжку-другую и постановил, что меня нужно отправить в школу для несовершен­нолетних проституток на два года.

Лотта Булл кивнула головой в молчаливом сострадании. Рози продол­жала:

— Это меня совсем подкосило. Ведь я же ничего не сделала. Я расска­зывала им о том, что случилось, как можно спокойней, чтобы их не запу­тать. Старикан сказал, что я очень грубая девчонка и страшно неблаго­дарная.

«Следующее дело», — выкрикнул он, и меня вытолкали из зала и повели в камеру. Какая-то чудная старушка сунула мне будерброд, а еще кто-то — кружку холодного чая. Руки у меня дрожали. Я и не прикосну­лась ко всему этому.

— И со мной так было,— сказала Лотта Булл, — но давай дальше.

Рози глубоко вздохнула и сказала:

— Потом пришла какая-то женщина и сказала, что я не смогу поехать в школу сегодня и мне придется провести ночь в тюрьме Холловей. Ты только представь себе, я — в Холловей, а я ведь ничего не сделала. Но они отвезли меня туда в Черной Марии. Это было УЖАСНО. Я никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой.

Она замолчала и, содрогнувшись, сказала просто:

— Вот как со мной было.

Лотта Булл подвинула подушку, и из-под нее выпала какая-то книга. Она протянула руку и подобрала ее с пола. Рози взглянула на обложку и с интересом улыбнулась.

— Неплохая книжка, — сказала Лотта, — подожди-ка. — Она полис­тала книгу. — Прочти вот это. Он много пишет о гомиках и лесбиянках. Тебе надо это прочесть. Я согласна с каждым его словом.

Рози Хиппс с удовольствием засмеялась.

— Прочесть? — сказала она. — Да у меня есть все книги, которые он написал, и я знаю, что все в них — правда. Видишь ли, я с ним переписы­ваюсь.

Лотта Булл рассмеялась.

— Да ну тебя! — сказала она. — Он всем отшельникам отшельник. Откуда ТЫ можешь его знать?

Рози загадочно улыбнулась и сказала:

— Он мне очень помог. Он помогал мне, когда я думала, что сойду с ума. Вот откуда я его знаю! — Она порылась в сумочке и достала оттуда письмо.

— Это от него, — сказала она, протягивая письмо Лотте. Лотта прочла и кивнула в знак одобрения.

— А какой он на самом деле?

— Из правильных, — ответила Рози. — Знаешь, не пьет, не курит. Женщины для него — понятие абстрактное. Даже слишком, — добавила она, — и не только потому, что он сексапилен, как холодный рисовый пудинг недельной давности; нет, в его понимании женщинам следует си­деть дома да присматривать за детишками, и мир станет лучше. Не будет ни наркоманов, ни панков всяких.

В раздумье Лотта Булл нахмурила брови.

— Никаких женщин, да? Он что… как мы — гомосексуалист? Откинувшись на спинку кресла, Рози Хиппс захохотала. Когда от смеха на глазах у нее выступили слезы, она воскликнула:

— Господи, да нет же! Ты все неправильно поняла. — И с грустью добавила: — Как бы то ни было, сейчас у бедняги выбор невелик — кровать да инвалидная коляска.

— Хотела бы я с ним познакомиться, — вздохнула Лотта.

_ И не надейся! Он больше ни с кем не общается. Эти типы из Прессы настряпали о нем такое — просто классический образец лжи, извратили каждое его слово, каждый поступок перевернули с ног на голову. Теперь он считает Прессу самым большим злом на Земле. Кстати, в исправительную школу я попала тоже из-за Прессы, — добавила она задумчиво.

Ну, ладно, — сказала Лотта, вставая. — Неплохо бы спуститься в «Экспрессе».

Глава 5