Тибетский лама

Глава 1

Мисс Матильда Хокерсниклер, что жила в районе Аппер-Литл-Паддлпетч, сидела у полураскрытого окна. Книга, которую она читала, захватила ее целиком. Похоронный кортеж прошел, незамеченный ее тенью за украшавшими ее окна тонкими кружевными занавесками. Перебранка между двумя соседями прошла неотмеченной дрожанием цветов аспидистры, обрамлявших центр нижнего окна. Мисс Матильда читала.

На минуту отложив книгу на колени, она подняла на лоб свои очки в стальной оправе, чтобы потереть покрасневшие от напряжения глаза. Затем, вернув очки на свой весьма выдающийся нос, она принялась читать дальше.

Сидевший в клетке зелено-желтый попугай, с глазами-бусинками, надменно следил за нею с некоторым любопытством. Вдруг послышался его хриплый вопль:

— Полли хочет выйти! Полли хочет выйти!

Мисс Матильда Хокерсниклер подскочила так, словно ее кто-то толкнул.

— О Господи! — воскликнула она. — Прости меня, моя крошка: я совсем забыла перенести тебя на твою жердочку.

Она осторожно открыла дверцу золоченой проволочной клетки и, запустив туда руку, сняла с шеста слегка потрепанного старого попугая и бережно извлекла его на волю.

— Полли хочет выйти, Полли хочет выйти! — снова проскрежетал попугай.

— Ах ты, глупая птица, — ответила ему мисс Матильда. — Да ты УЖЕ вышел! Сейчас я посажу тебя на жердочку.

С этими словами она посадила попугая на перекладину, закрепленную на полутораметровом шесте, основанием которому служило что-то вроде подноса или поддона для крошек. Осторожно обвив тонкой цепочкой лапку попугая, она затем проверила, полны ли чашки с водой и кормом, что стояли у основания шеста.

Попугай взъерошил свои перья, а затем положил голову под крыло, то воркуя, то громко чирикая.

— Ах, Полли, — сказала Мисс Матильда, — лучше бы ты почитал со мной эту книжку. Здесь все говорится о том, что мы представляем собой, когда нас здесь нет. Я хотела бы знать, во что этот автор и вправду верит, — сказала она, усаживаясь снова и с благопристойным тщанием оправляя свои юбки, чтобы под ними ни в коем случае не обнаружились колени.

Она снова взяла книгу с колен, но, не успев поднести ее к глазам, вдруг замерла в нерешительности и вновь отложила, потянувшись за длинной вязальной спицей. А затем, нежданно обнаружив удивительную для ее возраста гибкость, она с видимым наслаждением почесала себя вдоль спины между лопаток.

— Ах, — воскликнула она, — какое облегчение! Что-то мне мешает за корсажем. Волос туда попал, что ли? Почешука я еще — это так успокаивает.

И она с новой силой принялась чесать себя вязальной спицей, причем ее лицо так и светилось от удовольствия.

Не найдя мешавшего ей предмета у себя за спиной, но несколько уняв свой зуд, она отложила спицу и взялась за книгу.

— Смерть, — сказала она себе, а возможно беспечному попугаю, — если бы знать, что и ВПРАВДУ думает автор о том, что будет после смерти.

Она на мгновение остановилась и потянулась к дальнему краю ящика с аспидистрами, чтобы взять несколько засахаренных фруктов, которые там хранила. Затем опять со вздохом поднялась и подала одну фруктовую конфетку свирепо таращившемуся на нее попугаю. Стремительным движением птица схватила угощенье и зажала его в своем клюве.

Мисс Матильда, на этот раз держа в одной руке спицу, во рту — конфету, а левой рукой придерживая книгу, снова уселась и продолжила чтение.

Она останавливалась еще несколько раз:

— Почему это наш проповедник всегда говорит, что если человек не является добрым католиком — то есть добрым прихожанином, — то ему не достигнуть Царствия Небесного? Что, если духовник не прав и люди иной веры также отправляются к Небесам?

Она опять впала в молчание, и лишь иногда тихо бормотала, стараясь уяснить себе значение некоторых наиболее непонятных слов. «Хроники Акаши», «астральное путешествие», «Небесные поля».

Солнце катилось через крышу ее дома, а мисс Матильда все сидела и читала. Попугай спал, спрятав голову под крыло. Лишь изредка устраиваясь слегка поудобнее, эти двое проявляли признаки жизни. Но когда где-то вдалеке пробили часы на церковной башне, мисс Матильда вздрогнула и очнулась.

— Ах Ты Боже мой, Боже Ты мой! — вскричала она. — Я ведь собиралась попить чаю и отправиться в церковь, на собрание прихожанок.

Она быстро вскочила и аккуратно вложила резную закладку в книжку в бумажной обложке, которую затем спрятала под швейный столик.

Она пошла готовить свой запоздалый чай, и в это время, пожалуй, только попугай мог разобрать ее невнятный шепот:

— Да, хотела бы я знать, во что действительно верит этот автор… Хотелось бы мне с ним поговорить. Это было бы такое утешение!

А на далеком-далеком солнечном острове, который так и останется безымянным, хотя мог бы иметь какое-то название, поскольку все описанное здесь является правдой, в густой тени столетнего дерева томно раскинулся Цветной Джентльмен. Ленивым жестом он отложил недочитанную книгу и потянулся к сладкому плоду, что заманчиво свисал с ветки над его головой. Праздным движением он сорвал этот плод, проверил, нет ли в нем насекомых, и лишь затем опустил его в свой вместительный рот.

— М-м-да, — невнятно пробормотал он, пережевывая истекающий медовым соком плод. — М-м-да, что-то я не пойму, куда этот парень клонит. Хотел бы я знать, во что конкретно он верит.

Он опять растянулся на солнце и, расслабив спину, оперся о ствол дерева. Лениво он попытался поймать пролетавшую мимо муху и, промахнувшись, продолжил движение, опять пододвинув к себе книгу.

— Жизнь после смерти, астральное путешествие, память времен. — Цветной Джентльмен перелистал, не глядя, сразу несколько страниц.

Он хотел поскорей добраться до конца этой книги, не утруждая себя тем, чтобы вчитываться в каждое слово. Он выхватывал один абзац оттуда, фразу отсюда, а затем приступал к следующей странице.

— М-м-да, — повторил он, — хотелось бы мне знать, во что он на самом деле верит.

Но солнце припекало. Жужжание насекомых усыпляло. В конце концов, голова Цветного Джентльмена упала ему на грудь. Его смуглые пальцы медленно разжались, и книга в бумажной обложке выскользнула, опустившись на мягкий песок под его ладонью. Цветной Джентльмен все храпел и храпел, и ему были совершенно безразличны проблемы космического масштаба.

Проходивший мимо юнец глянул на спящего негра, а затем опустил взгляд на книгу. Снова взглянув на спящего, юнец подошел ближе и, почти не коснувшись его, поддел книгу цепкими пальцами ноги, а затем — согнув колено — переложил ее в руку. Прикрывая книгу своим телом так, чтобы потревоженный спящий не смог случайно заметить ее, он пошел прочь нарочито беспечной походкой.

Он удалился прочь, в небольшую рощу. Пройдя сквозь нее, он снова вошел в поток солнечного света, в пределы покрытого ярко-белым песком пляжа. Шум прибоя долетал до его слуха, но оставался незамеченным, поскольку то была его жизнь — шум волн, бившихся об окружавшие лагуну скалы, давным-давно был для него чем-то обыденным. Жужжание насекомых и стрекот цикад были постоянным фоном его жизни, и он не обращал на него никакого внимания.

Он шел все дальше, просеивая мелкий песок сквозь пальцы ног, поскольку всегда надеялся найти здесь что-нибудь ценное, хотя бы несколько монет. Не его ли приятель подобрал однажды на пляже золотой мексиканский доллар?

Узкая полоска воды отделяла его от крохотного островка — клочка суши с тремя одинокими деревьями на нем. Идя вброд, он скоро преодолел водную преграду и добрался до глубокой тени между деревьями. Здесь он осторожно залег, чтобы осмотреться, и медленно выкопал небольшую ямку, чтобы мягче было сидеть. Затем удобно положил свою голову на выступающий корень дерева и взглянул на книгу, которую стащил у спящего.

Он тщательно огляделся вокруг, чтобы убедиться, что его никто не преследует. Довольный тем, что все было спокойно, он вновь устроился

на своем уютном сиденье и провел одной рукой по густым, как шерсть, волосам, а другой повернул к себе книгу. Сначала на глаза ему попалась задняя сторона обложки. На ней он прочитал обращение к читателям. Затем перевернул книгу и, почти прикрыв глаза-щелочки, стал изучать картинку. При этом он хмурил брови и шевелил губами, тихо повторяя непостижимые для него вещи.

Он почесал у себя в паху и поудобней подтянул штаны. Затем, лежа на левом боку, пошелестел страницами и принялся читать.

— «Формы выражения мысли», «мантры»… ну и ну! Это тебе не в песке копаться! Вот бы мне изобрести такую «форму мысли», чтобы Абигайль согласилась делать все, что я захочу. Да-а, парень, это было бы клево!

— Он перекатился на спину, немного поковырял в носу и затем сказал:

— Интересно, мог бы я поверить во все это?

Спокойный полумрак комнаты источал атмосферу святости. Все было тихо, только в огромном каменном камине потрескивали объятые пламенем поленья. Время от времени из них вырывалась струя нагретого пара, которая злобно шипела на огонь: пар, образуемый влагой, томился в щелях непросохших поленьев. Время от времени древесные ткани рвались от маленьких взрывов, которые вздымали кверху снопы ярких искр. Мерцающий свет, исходивший от камина, создавал в комнате некое необычное ощущение — пространство тайны.

По одну сторону камина стояло глубокое кресло, спинка которого смотрела на дверь. Старомодный торшер, сделанный из латунных прутьев, стоял рядом с креслом, и мягкий свет струился от неяркой электрической лампы, скрывавшейся под зеленым абажуром. Свет нисходил, постепенно переходя в глубокую тень, поскольку путь ему преграждала спинка кресла.

Вдруг в этой комнате послышался сухой кашель и шелест перелистываемых страниц. Вновь наступила тишина, и лишь огонь трещал в камине, да шелестели переворачиваемые пальцами страницы, уходившие, чтобы уступить дорогу новым мыслям.

Откуда-то издалека донесся перелив звонка — он прозвучал в неспешном темпе. Затем послышалось шарканье обутых в сандалии ног и очень мягкое журчание голосов. Последовал лязг открываемой двери, а минутой позже раздался глухой стук — дверь закрыли. Вскоре сюда донеслись звуки органа, и хор мужских голосов усилил их своим пением. Эта песня длилась какое-то время, а затем послышался шорох, за которым последовала тишина. И эта тишина была нарушена журчанием голосов, бормочущих нечто непонятное, но очень хорошо отрепетированное.

Внезапно раздался резкий звук, будто книга упала на пол. И тут же с места вскочила какая-то темная фигура:

— Ах, Боже мой! Я, должно быть, заснул.

Силуэт в темном одеянии наклонился, чтобы поднять книгу, и тщательно отыскал в ней нужную страницу. Педантично вложил туда закладку и весьма почтительно поместил книгу на стоящем рядом столике. Несколько мгновений он сидел, сцепив пальцы и насупив брови. Затем поднялся с кресла и пал на колени, взирая на висевшее на стене распятие. Он сложил ладони и, склонив голову, прошептал слова молитвы о наставлении. Покончив с нею, он встал на ноги, подошел к камину и подбросил еще одно полено в жарко горевшие угли. Какое-то время он сидел на корточках возле выложенного из дикого камня камина, обхватив свое лицо ладонями.

Повинуясь внезапному импульсу, он хлопнул себя по бедрам и вскочил на ноги. Стремительным шагом пересек темную комнату и направился к письменному столу, что скрывался в тени. Резкое движение, дернулся шнур, и угол комнаты вдруг наполнился теплым светом. Темный силуэт отодвинул стул и открыл крышку секретера, затем сел. На мгновение он замер, безучастно глядя на листы бумаги, которые только что разложил перед собой. В рассеянности он простер вперед руку, чтобы взять со стола книгу, которой там не было. С воплем досады он вскочил и схватил книгу с того столика, который стоял рядом с креслом. Он снова устроился за письменным столом и принялся перебирать страницы книги, пока наконец не нашел то, что искал, — адрес. Быстрым почерком он надписал конверт, а затем стал размышлять, собираясь с мыслями, о том, что ему делать дальше, и подбирая слова, которые намеревался высказать.

Вскоре его перо потянулось к бумаге, и наступила тишина. Слышалось лишь шуршание пера по листу бумаги да отдаленное тиканье часов.

— Дорогой доктор Рампа, — так начиналось письмо, — я — иезуитский священник, преподаю гуманитарные предметы в нашем колледже, и я прочитал ваши книги с более чем обычным интересом.

Я убежден, что лишь те, кто следуют нашей форме религии, могут обрести Спасение через кровь Господа нашего Иисуса Христа. Я верю в это, обучая моих студентов. Я верю в это, когда пребываю в стенах Церкви. Но, оставаясь один в темные ночные часы, когда никто не следит за движениями моей души и не анализирует мои мысли, я начинаю сомневаться. Прав ли я в своей Вере? Верно ли, что лишь католики могут надеяться на спасение? А что же другие религии? Неужели все они ложны? Неужели все они — порождение дьявола? Или я, как и другие люди моей Веры, введен в заблуждение? Ваши книги пролили яркий свет на некоторые вещи и во многом позволили мне развеять мои духовные сомнения, и я любезно прошу Вас, сэр, ответить на некоторые мои вопросы, дабы либо укрепить меня в том, во что я верю, либо…

Аккуратным почерком добавив к письму свое имя, он с большим старанием свернул письмо и уложил в конверт. И вдруг одна мысль посетила его, и он быстро, почти виновато выхватил письмо из конверта, развернул его и дописал постскриптум:

— Я обращаюсь к Вашей чести как к человеку, преданному своей собственной Вере, и прошу не упоминать ни моего имени, ни того, что я написал Вам это письмо, поскольку это противоречит правилам моего Ордена.

В конце он приписал свои инициалы, проследил, чтобы высохли чернила, а затем быстро вложил свернутое письмо в конверт и запечатал его. Перебрав лежавшие на столе бумаги, он отыскал книгу и сделал в ней пометку об отправке письма в Канаду. Порывшись в шкафах и ящиках, он извлек из них марки на необходимую сумму и наклеил их на конверт. Затем священник тщательно спрятал письмо в потайной карман своей сутаны. Поднявшись, он погасил свет и покинул комнату.

— А, святой отец, — услышал он в коридоре чей-то голос, — вы сами пойдете в город или вам просто что-нибудь нужно там? Я отправляюсь туда с поручениями и был бы рад услужить вам.

— Нет, спасибо, брат мой, — ответил профессор своему подчиненному, — мне захотелось прогуляться по городу. Знаете, нужно немного размяться, вот я и решил пройтись по главной улице.

Они степенно слегка поклонились друг другу, и каждый пошел своей дорогой. Профессор вышел из старинного каменного здания, потемневшие от времени стены которого были наполовину увиты плющом. Медленно шагая вдоль главной улицы, профессор цепко сжимал в пальцах свой крест и бормотал какие-то слова, что вполне соответствовало традициям его Ордена.

На главной улице, что пролегала рядом с огромными воротами иезуитского колледжа, люди, завидев профессора в сутане, почтительно кланялись ему, и многие из них при этом крестились. Неспешной походкой пожилой профессор направился к ящику, который висел на стене здания почты. Виновато и осторожно озираясь, он оглянулся посмотреть, нет ли поблизости собратьев по Ордену. Убедившись в своей безопасности, он извлек из одежд письмо и опустил его в почтовый ящик. Затем, со вздохом искреннего облегчения, направил свои стопы туда, откуда пришел.

Вернувшись в свой кабинет, он присел подле мерцавшего огня в камине и направил довольно тусклый свет торшера на свою книгу. Он все читал и читал, до глубокой ночи. Наконец закрыл книгу, запер ее в надежном месте и направился в свою келью, бормоча про себя:

— Во что же мне верить, во что?

Мрачное небо сурово взирало на ночной Лондон. Проливной дождь обрушивался на дрожащие от холода улицы, разгоняя ощетинившиеся направленными против ветра зонтами толпы прохожих. Лондон, огни Лондона, спешащие домой с работы люди. С ревом проносящиеся мимо автобусы… Эти гигантские красные автобусы осыпали брызгами тротуары, а дрожащие стайки людей старались не попасть под этот грязный душ.

Сквозь витрины магазинов были видны толпившиеся там люди, ожидавшие в тепле свои автобусы. Завидев очередной автобус, они устремлялись на улицу, но потом, если это был не их маршрут, уныло протискивались обратно. Лондон, одна половина которого спешит домой, в то время как другая торопится на службу.

На Харли-стрит, в самом сердце лондонского медицинского мира, седовласый человек беспокойно расхаживал по ковру из медвежьей шкуры возле шумно пылающего огня. Долго он расхаживал взад и вперед, заложив руки за спину и понурив голову. Затем внезапно бросился в добротное обитое кожей кресло и вытащил из кармана книгу. Поспешно перелистал несколько страниц, пока не нашел в ней нужный фрагмент. В нем говорилось о человеческой ауре. Он решил почитать его опять, а когда прочитал, то вернулся к нему и перечитал еще раз. Какое-то время он сидел, пристально вглядываясь в огонь. Затем кивнул, словно приняв какое-то решение, и вскочил на ноги. Поспешно вышел из одной комнаты в другую. Предусмотрительно заперев за собой дверь, он подошел к письменному столу. Отложив в сторону ожидавшие его просмотра истории болезней и бланки медицинских обследований, он сел и достал из выдвижного ящика стола несколько листов специальной бумаги для частных писем.

Дорогой доктор Рампа, — написал он почерком, который почти невозможно было разобрать, — я прочитал Вашу книгу с полным наслаждением, с тем наслаждением, которое в огромной степени усиливается моим личным убеждением и моим знанием того, что написанное Вами является правдой.

Он откинулся на спинку стула, тщательно перечитал только что написанный текст, а затем для верности перечитал его еще раз, после чего продолжил:

У меня есть сын — прекрасный парень, который недавно перенес операцию на мозге. Сейчас, после этой операции, он утверждает, что способен видеть странные цвета вокруг человеческого тела. Он также видит свечение над головой человека. Причем не только над головой или телом человека, но также и над животными. Какое-то время мы серьезно беспокоились по этому поводу, опасаясь, не была ли причиной тому какая-нибудь ошибка, допущенная нами в ходе операции. Мы полагали, что, возможно, повредили его глазной нерв. Но, прочитав Вашу книгу, мы поняли, что заблуждались. Мой сын способен видеть человеческую ауру. Поэтому я уверен, что Вы пишете правду.

Буду очень рад встретиться с Вами, если вы сейчас находитесь в Лондоне, поскольку уверен, что Вы смогли бы оказать неоценимую помощь моему сыну.

Совершенно преданный Вам…

Он перечитал написанное, а затем, точно так же как и священник, собрался свернуть письмо и вложить в конверт, но вдруг его взгляд упал на бюст одного из основателей медицины. И тут врач подпрыгнул на стуле, будто его ужалила пчела. Он быстро схватил ручку и добавил постскриптум к своему письму:

Надеюсь, Вы не станете сообщать мое имя или содержание этого письма кому-либо, поскольку это могло бы принизить мой профессиональный статус в глазах моих коллег.

Он аккуратно поставил свои инициалы, после чего свернул письмо и вложил в конверт. Столь же аккуратно он потушил свет и покинул комнату. На улице его поджидал очень дорогой личный автомобиль. Шофер вскинул голову и замер по стойке «смирно», когда доктор скомандовал ему:

— К почтовому отделению на Лестер-Сквер.

Автомобиль резко тронулся с места, и вскоре письмо было опущено в почтовый ящик. В конце концов оно достигло указанного на нем места назначения.

А письма все приходили и приходили… Письма оттуда, письма отсюда, письма отовсюду… С Севера и с Юга, с Востока и с Запада — письма, письма, письма — нескончаемый поток писем… Все они требовали ответа… Все они утверждали, что описанные в них проблемы уникальны и никому доселе неведомы. Письма осуждения, письма благодарности, письма мольбы. С острова Тринидад пришло письмо, написанное на самой дешевой бумаге для школьных упражнений и совершенно безграмотным почерком:

— Я проповедник-миссионер, трудящийся на благо Бога. Пришлите мне десять тысяч долларов и новый автофургон. Да, и еще пришлите мне в подарок подборку Ваших книг, и тогда я поверю в то, о чем Вы пишете.

Из Сингапура пришло письмо от двух молодых китайцев:

— Мы хотим стать врачами. У нас нет денег. Мы хотим, чтобы Вы оплатили нам перелет из Сингапура к Вам первым классом. Тогда мы могли бы встретиться с Вами и обсудить передачу нам денег, чтобы мы выучились на врачей и стали полезными человечеству. Вы также могли бы выслать нам дополнительную сумму денег, чтобы мы могли навестить нашего друга, проживающего в Нью-Йорке, в Америке. Сделав это, Вы сделаете доброе дело для всех людей, и тогда мы Вам поверим.

Письма приходили сотнями, тысячами, и все они требовали ответа. Меньшинство отправителей — жалкое меньшинство — не забывали положить в свои конверты чистую бумагу, конверты и марки, заботясь о том; чтобы сократить мои издержки на канцелярские принадлежности и почтовые расходы. Эти люди писали:

Расскажите нам о том, что происходит после смерти. Расскажите подробней о том, ЧТО такое смерть. Мы не понимаем смысла смерти, а того, что Вы говорите, нам недостаточно, поскольку Вы не проясняете суть вопроса. Расскажите нам обо всем.

Другие писали:

Расскажите нам о религиях. Скажите, пребудет ли с нами надежда после смерти, если мы не католики.

Л еще были письма вроде такого:

Подскажите мне такую мантру, с помощью которой я мог бы выиграть в лотерее «Irish Sweepstake», и если я выиграю главный приз, миллион, то отдам Вам десять процентов.

Л еще один человек писал:

Я живу в штате Нью-Мексико. Здесь где-то есть затерянный прииск. Скажите мне, где этот прииск, — Вы же можете зайти в астрал и найти его, — а став владельцем этого прииска, я заплачу Вам некоторую сумму денег за Ваши услуги.

Люди просили рассказать им еще что-нибудь, рассказать им все, и даже больше, чтобы они знали, во что им нужно верить.

Миссис Шила Роуз с мрачным видом сидела за столом. Очки в золотой оправе грозили вот-вот сползти с ее носа, и она указательным пальцем то и дело возвращала их на прежнее место.

— Вы написали всего шестнадцать книг. Почему бы вам не написать еще одну, семнадцатую, чтобы растолковать людям, во что им МОЖНО верить? Взгляните на все эти письма, в которых они просят вас написать еще одну книгу и рассказать, во что они могут верить. Вы диктуйте, а Я буду печатать! — наконец решительно сказала она.

Мисс Тадалинка и мисс Клеопатра Рампа сидели в коридоре перед моей инвалидной коляской и удовлетворенно улыбались. Мисс Тэдди, также пребывавшая в глубоких раздумьях по поводу будущей книги, почесала себя за ухом левой лапкой, а затем встала и вперевалку побрела к своему любимому креслу.

Мама Сан Рааб Рампа смущенно взглянула на меня. Она выглядела чрезвычайно смущенной. Не проронив ни слова — вероятно, потому, что не умела говорить, — она притащила мне синюю открытку с заголовком: «Мама Сан Рааб Рампа, Киска», и в центре открытки я увидел свое собственное лицо. Оно было таким синим, будто я давным-давно умер или меня слишком поздно откопали. И под всем этим виднелась морда сиамской кошки, самая загадочная из всех, какие мне приходилось видеть. Поначалу я так опешил, что на какое-то время утратил дар речи, но потом подумал, что любому было бы приятно увидеть «обложку» своей первой книжки. Сам-то я уже привык: ведь эта книга у меня семнадцатая. И все же:

— Мама Сан, — спросил я, — а что ВЫ скажете о моей следующей книге? Должен ли я, прикованный к постели чурбан, тратить на нее свои силы? Не лучше ли мне бросить все это?

Мама Сан выразительно отвела глаза от своей первой книжки и как бы сказала:

— Да, конечно, ты должен написать книгу. Я и сама подумываю о том, чтобы надписать вторую!

Мисс Клео Рампа и мисс Тедди Рампа хорошенько обнюхали «обложку» и отошли в сторону, задрав хвосты. Должно быть, таким способом они выражали свое одобрение.

Вдруг зазвонил телефон. Это был Джон Хендерсон, звонивший мне из-за дальних морей, из дебрей США. Он сказал:

— Привет, Босс! Я тут почитываю отличные статейки, в которых вас хвалят. Одну из таких журнальных статей я отправил вам по почте.

— Знаешь, Джон, — ответил я, — мне плевать, и даже дважды плевать на то, что газеты или журналы пишут обо мне. Я этих статей не читаю — ни хороших, ни плохих. Но что бы ТЫ сказал, если бы я решил написать новую книгу — семнадцатую?

— Отлично, Босс! Именно это я и хотел от вас услышать! Давно пора… Все уже заждались… И, полагаю, книготорговцы уже получают массу запросов о том, когда же вы ее наконец напишете.

Этого я не ожидал: все словно сговорились. Казалось, все ждали появления следующей книги. Но что поделать несчастному человеку, который приближается к концу своей жизни и которого совершенно безжалостное государство обложило драконовскими налогами? А ведь что-то надо делать, чтобы поддержать огонь в домашнем очаге или чтобы отвадить шакалов из налоговой службы от моей двери.

Мне делается особенно горько, когда я размышляю о подоходном налоге. Будучи полным инвалидом, я вынужден большую часть своего времени проводить в постели. Я не нахожусь на попечении у государства, но при этом плачу огромные налоги без всяких скидок, поскольку являюсь автором, работающим на дому. А в это время некоторые нефтяные компании не платят никаких налогов, поскольку занимаются какой-то мифической «научно-исследовательской деятельностью» и это освобождает их от уплаты налогов. А еще я думаю о тех мерзких служителях культа золотого тельца, которые учреждают якобы бесприбыльные самоокупаемые организации, назначают высокое жалованье своим родственникам и друзьям, но при этом не платят никаких налогов, поскольку все эти организации зарегистрированы как бесприбыльные.

Вот так, сам того не желая, я был вынужден написать семнадцатую книгу. И, согласно общему мнению, которое выяснилось после внимательного прочтения всех писем, названием книги должны были стать слова «Я верю».

Эта книга расскажет о жизни до рождения, о жизни на Земле и о возвращении с Земли в Потустороннюю жизнь. Итак, у меня есть название: «Я верю», но оно очень условно. Главное — это не вера, а ЗНАНИЕ. Я сам могу делать все, о чем пишу. Я могу уйти в астрал так же легко, как иной человек — уйти в другую комнату… Да, но как раз этого-то я и не могу сделать — уйти в другую комнату без костылей, инвалидной коляски и всяких снадобий. Но зато в астрале не нужны костыли, инвалидные коляски или лекарства. Так что все, о чем я пишу в этой книге, является правдой. Я не просто передаю свои представления о чем-то, но рассказываю о РЕАЛЬНОМ положении вещей. Итак, пора начинать. Давайте же перейдем к главе второй.

В именах людей и в названиях улиц ощущается авторская игра слов: Hockersnickler можно было бы «перевести» как «Рейнвейндринкинг», Upper Little Puddle-patch — «Верхний Малый Непролазный Околоток». — Прим. перев.

Очевидно, под первой подразумевается шестая книга Лобсанга Рампы, «Жизнь с ламой» («София», Киев, 1995), написанная от имени его сиамской кошки. Правда, там «автора» звали по-другому. Это была старая Миссис Фифи Грейсвискерс, Киска. — Прим. ред.

Глава 2