Тибетский лама

Глава 2

Алджернон Реджинальд Сент-Клэр де Бонкерс смачно шлепнулся на пол ванной. Алджернон лежал на полу, издавая булькающие, мяукающие звуки. В коридоре застывшая на месте горничная ощутила, как ледяные пальцы ужаса поползли по ее спине вверх и вниз. Дрожа от страха, она закричала сквозь дверь:

— С вами все в порядке, сэр Алджернон? Сэр Алджернон, у вас все в порядке?

Не дождавшись ответа, она повернула ручку двери и вошла в ванную.

В тот же момент волоски встали дыбом на ее загривке, и, сделав глубочайший вдох, она издала потрясающий крик — самый громкий за всю свою карьеру. По мере того как она продолжала визжать, тембр ее голоса становился все выше. Затем, совершенно бездыханная, она рухнула замертво подле Алджернона.

Вскоре послышался гул оживленных голосов. Затем раздался звук торопливых шагов, спешивших вверх по лестнице и прямо по коридору. Первые из тех, кто прибежал к месту происшествия, так резко останавливались здесь, что сорвали с креплений напольный ковер. Затем они столпились вместе так тесно, словно старались придать друг другу больше храбрости перед тем, как заглянуть в раскрытую дверь.

Алджернон Реджинальд Сент-Клэр де Бонкерс лежал, уткнувшись лицом в пол ванной комнаты. Кровь лилась из глубокой раны, что проходила поперек его горла, и заливала безжизненное тело горничной, лежавшее рядом с ним. Внезапно она стала быстро ловить ртом воздух, дернулась и открыла глаза. В течение нескольких секунд она рассматривала образовавшуюся под ней лужу крови, потом содрогнулась, а затем, издав сверхъестественный крик, царапнувший нервы окружающих, опять рухнула в обморок. При этом ее лицо угодило как раз в ту самую лужу крови, которая принадлежала ее работодателю и, если верить слухам, была голубой.

Алджернон лежал на полу. Он чувствовал, как все вокруг него вращается, и видел все вокруг каким-то фантастически нереальным. Он слышал причитания, какой-то мяукающий шум, а затем — отвратительное бульканье, которое постепенно стихало по мере того, как кровь вытекала из его искалеченного тела.

Алджернон чувствовал, как внутри его тела стало происходить нечто очень странное. Затем последовал ужасающий вопль, и горничная упала рядом, задев при этом его тело. Внезапным толчком сэр Алджернон был вытолкнут из собственного тела, после чего взмыл вверх, как подвешенный на нитке воздушный шар.

В течение нескольких секунд он осматривался вокруг, пораженный странным, очень странным ракурсом. Казалось, он завис под потолком лицом вниз. А вглядевшись в лежавшие на полу тела, он увидел серебряную нить, тянувшуюся от его «нового» тела к старому, лежавшему навзничь. Пока он смотрел, нить начала приобретать неприятный темно-серый оттенок. Потом в том самом месте, где она соединялась с лежавшим на полу телом, на ней появились отвратительные пятна. А затем эта нить поблекла и отпала, подобно пуповине. Но Алджернон оставался на месте, словно приклеенный к потолку. Он громко кричал, зовя на помощь, и не сознавал, что находится вне пределов мертвого тела — в астральном плане. Он висел там, прильнув к лепному потолку своего фамильного дома. Он оставался невидим для множества глаз, глуповато озиравших ванную и исчезавших, чтобы уступить место новым любопытным глазам. Он видел, как горничная пришла в себя, пристально взглянула на кровь, в которую она упала, затем вскрикнула и снова упала без чувств.

Сильный, хорошо поставленный голос дворецкого нарушил всеобщее молчание.

— Тихо! Успокойтесь, — сказал он. — Прошу не поддаваться панике. Вы, Берт, — указал он на лакея, — пойдите и вызовите полицию, позовите доктора Макинтоша, а также, думаю, вам следует пригласить Владельца похоронного бюро.

Закончив свое торжественное обращение, дворецкий сделал повелительный жест лакею и повернулся к двум телам. Приподняв стрелки своих брюк, чтобы они не смялись на коленях, он присел на корточки и очень осторожно взялся за запястье горничной. При этом он с отвращением вскрикнул, ощутив кровь на своей руке. Резким движением отдернул свою руку и вытер кровь о юбку горничной. Затем, схватив бедную прислугу за одну ногу — за лодыжку, — он вытащил ее из ванной комнаты. Приглушенный смешок раздался в толпе, когда все увидели, как юбка бедной горничной задралась выше ее талии и поползла к плечам. Однако этот смешок был быстро подавлен яростно блеснувшим взглядом дворецкого.

Экономка вызвалась помочь, скромно нагнулась и ради приличия поправила на горничной юбки. Затем двое слуг подняли горничную и торопливо понесли ее по коридору, оставляя за собой след от ее пропитанного кровью платья.

Несколько успокоившись, дворецкий вошел в ванную и внимательно осмотрел ее.

— Ах да, — сказал он, — вот инструмент, которым сэр Алджернон покончил с жизнью.

Он указал на запятнанную кровью опасную бритву, лежавшую на полу рядом с ванной.

Словно высеченный из камня, он стоял в дверном проеме ванной, пока с улицы не послышался цокот конских копыт. Вскоре явился лакей, который сообщил:

— Полиция уже здесь, мистер Харрис, а доктор сейчас подойдет. Сначала послышались возбужденные голоса в прихожей, а после с лестницы, а затем из коридора донеслись очень тяжелые и очень величественные шаги.

— Так, так! Что же мы тут имеем? — спросил грубый голос.

— Понимаю, что здесь произошло самоубийство, но вы уверены, что это не было убийство?

Говоривший, полисмен в синем мундире, сунул голову в ванную комнату и автоматически полез за блокнотом, который постоянно лежал наготове в его нагрудном кармане. Взяв огрызок карандаша, он послюнил его и аккуратно раскрыл блокнот. Снова послышался быстрый топот лошадиных копыт и новые шумные голоса у дверей, после чего с лестницы донеслись более легкие и более быстрые шаги. Вошел стройный молодой человек, в руках которого был черный саквояж:

— Ах, мистер Харрис, — проговорил молодой человек, и это был не кто иной, как доктор, — мне кажется, кто-то заболел? Или с кем-то случилась трагедия, а?

— Нет, нет, доктор, — ответил раскрасневшийся полицейский, — мы пока еще не закончили. Требуется выяснить причину смерти…

— Но, сержант, — сказал врач, — вы уверены в том, что это действительно была смерть? Может быть, сначала проверим?

Выразительным взглядом сержант указал на тело — голова трупа была почти полностью отсечена от шеи. Теперь рана зияла во всю свою ширину, поскольку кровь вытекла из тела и залила пол ванной и весь ковер в коридоре. Сержант сказал:

— Итак, мистер Харрис, сообщите нам, что здесь произошло.

Дворецкий облизнул свои нервно дрожавшие губы, поскольку ничуть не обрадовался такому повороту вещей. Он вдруг почувствовал, словно его обвиняют в убийстве, хотя не требовалось большого ума, чтобы увидеть, что раны на теле были явно нанесены самим покойным. Но он понимал, что с Законом лучше не ссориться, и поэтому начал так:

— Как вам хорошо известно, мое имя Джордж Харрис. Я служу главным дворецким в этом семействе. Вся прислуга и я были напуганы криком горничной — Эллис Уайт. Она кричала все громче и громче, и казалось, наши нервы вот-вот лопнут от этого крика. А затем послышался глухой стук, и все стихло. Поэтому мы бросились сюда и нашли… — Он сделал драматическую паузу, а затем простер руки по направлению к ванной и выдохнул: — Это!

Сержант пробурчал что-то себе под нос и покрутил усы — некое длинное стелющееся растение, свисавшее по обеим сторонам его рта. Затем он произнес:

— Позовите сюда эту самую Эллис Уайт. Я хочу ее допросить. Но торопливо пробегавшая по коридору экономка ответила:

— Нет, сержант, прежде мы должны ее искупать. Она вся в крови, да к тому же с ней случилась истерика. Оно и не удивительно. Бедняжка! И не думайте, что вам будет позволено приходить сюда и запугивать нас. Мы ни в чем не виноваты. А еще позвольте вам напомнить, сколько раз ночною порой вы являлись с черного хода к нам на кухню за хорошей закуской!

Врач, очень деликатно вмешавшись в их беседу, сказал:

— Знаете, мы, пожалуй, осмотрим тело. Мне кажется, мы тратим слишком много времени, но никуда не движемся в нашем расследовании.

Сказав так, он шагнул вперед и, аккуратно сняв свои накрахмаленные манжеты, опустил их в карман и закатал рукава сорочки, поручив свой пиджак заботам дворецкого.

Наклонившись, доктор тщательно исследовал тело, не касаясь его. Затем быстрым движением ноги он пихнул тело в правый бок так, что оно перевернулось, и глаза мертвеца бессмысленно уставились вверх.

Существо, некогда бывшее сэром Алджерноном, словно зачарованное, наблюдало за всем этим с высоты. Оно чувствовало себя очень странно и какое-то время никак не могло понять, что происходит вокруг. Но какая-то сила удерживала его под потолком вверх тормашками. Живой Алджернон вглядывался в остекленевшие, налитые кровью глаза Алджернона-мертвого. Покоясь в перевернутом виде под потолком, он замер в сосредоточенном внимании, очарованный этим странным зрелищем. Его внимание привлек мистер Харрис, который сказал:

— Да, бедный сэр Алджернон был младшим офицером в период англо-бурской войны. Он очень отважно сражался против буров и был тяжело ранен. К сожалению, он был ранен в очень деликатное место, которое я не смею упоминать в присутствии дам. И впоследствии это ранение — все в большей и большей степени мешавшее ему… хм-м… исполнять некоторые свои функции — вызывало у него вспышки депрессии. И много раз мы, а также другие люди слышали от него зловещие рассуждения о том, что жизнь, не дающая возможности удовлетворять свои мужские потребности, не представляет для него никакой ценности. И он не раз грозился однажды покончить со всем этим.

Экономка сочувственно всхлипнула, а вторая горничная, растрогавшись, шмыгнула носиком. Первый лакей пробормотал, что тоже слышал нечто подобное. Затем доктор внимательно осмотрел все аккуратно развешенные на вешалках полотенца и одним рывком распростер их на полу ванной. Ногой он принялся вытирать кровь, которая еще только начинала свертываться. Вдруг, бросив взгляд на ограждение ванны, он увидел там банную циновку — она оказалась весьма плотной. Он постелил ее на полу рядом с телом и встал на колени. Взяв свой деревянный стетоскоп, он расстегнул на трупе одежду и приставил широкий конец трубки к груди покойного, а ухом припал к слуховому отверстию на другом конце стетоскопа. Каждый из присутствующих замер, каждый затаил дыхание. Наконец он отрицательно покачал головой:

— Нет, жизнь угасла. Он мертв.

С этими словами он убрал свой деревянный стетоскоп, вложил его в специальный карман своих брюк и встал, вытирая руки о полотенце, которое подала ему экономка.

Сержант указал на бритву и спросил:

— Скажите, доктор, этот ли инструмент явился орудием, прекратившим жизнь данного тела?

Врач глянул на пол, тронул бритву ногой, а затем поднял ее, предварительно обернув в тряпку.

— Да, — сказал он, — лезвие рассекло сонную артерию и прошло через яремную вену до другой сонной артерии. Должно быть, смерть наступила почти мгновенно. Полагаю, он умер примерно через семь минут.

Сержант Мердок едва успевал слюнявить карандаш, подробно занося все детали в свой блокнот. Вдруг послышался сильный грохот, как будто подъехал фургон, запряженный лошадьми. И снова дверной звонок зазвенел на кухне. Снова зазвучали голоса в прихожей, а затем щеголеватый маленький человечек поднялся по ступенькам, важно раскланялся с дворецким, с врачом и с сержантом — именно в такой очередности.

— А что, тело для меня готово? Меня попросили прибыть сюда и забрать тело — тело самоубийцы.

Сержант посмотрел на доктора, доктор — на сержанта, а затем они оба посмотрели на мистера Харриса.

— Вы можете что-либо сказать по этому поводу, мистер Харрис? Ожидаете ли вы прибытия кого-либо из родственников покойного? — спросил сержант.

— Нет, сержант, они не успели бы прибыть сюда так быстро. Полагаю, самый ближний из родственников находится от нас в получасе езды на хорошей лошади, и я уже отправил за ним посыльного. Я думаю, будет правильно, если владелец похоронной конторы заберет тело с собой. Мы ведь не можем допустить, чтобы родственники увидели сэра Алджернона в таком прискорбном состоянии, не так ли?

Сержант посмотрел на доктора, доктор — на сержанта, а затем они оба ответили:

— Так.

И тогда сержант, как представитель закона, сказал:

— Ладно, забирайте тело, но предоставьте в наш участок подробнейший отчет как можно скорее. Он должен быть у суперинтенданта до завтрашнего утра.

Врач сказал:

— Мне придется обо всем известить Коронера. Возможно, он пожелает произвести вскрытие.

Врач и сержант уехали. Владелец похоронного бюро вежливо прогнал дворецкого, лакеев, экономку и горничных, а затем двое его служащих поднялись по ступенькам, неся с собой легкий гроб. Вместе они положили гроб на пол рядом с ванной и сняли крышку. Гроб был на четверть заполнен опилками. Затем они вошли в ванную и, подняв тело, бесцеремонно уронили его в опилки, что были в гробу, тщательно закрыв после этого крышку.

Небрежно они ополоснули свои руки под краном и, не найдя нигде чистых полотенец, вытерли мокрые руки о занавески. Затем они вышли в коридор, истоптав наполовину свернувшейся кровью весь ковер, что лежал в коридоре.

Ворча, они подняли гроб и направились к лестнице.

— Вы, парни, помогите-ка нам! — обратился владелец похоронного бюро к двум лакеям. — Возьмитесь снизу, чтобы он не вывалился. Двое мужчин подбежали, и с их помощью гроб был благополучно снесен по лестнице, доставлен на улицу и плавно установлен в крытый черным тентом фургон. Владелец похоронного бюро влез в фургон, двое его помощников сели на козлы, поводья натянулись, и лошади легко пошли неторопливым шагом.

Сержант Мердок снова тяжело поднялся по ступеням и вошел в ванную. Пользуясь тряпкой, он поднял раскрытую бритву и отложил ее в сторону. Затем он осмотрел помещение в поисках других предметов, которые могли бы служить вещественными доказательствами.

Прилипший к потолку дух сэра Алджернона в полном очаровании взирал на это свысока. Вдруг по какой-то причине сержант Мердок поднял глаза к потолку, издал испуганный вопль и упал, ударившись головой о сиденье унитаза с такой силой, что оно треснуло. С этим дух сэра Алджернона исчез, а сам он потерял сознание, сохранив в своей памяти лишь странный приглушенный гул, таинственное потустороннее вращение и облако клубящейся черноты, подобное дыму от керосиновой настольной лампы, фитиль которой подняли слишком высоко, да так и оставили без присмотра.

И тьма обрушилась на него, и дух сэра Алджернона утратил интерес к происходящему, по крайней мере, на какое-то время.

Алджернон Реджинальд Сент-Клэр де Бонкерс метался в забытьи, похожем на глубокий наркотический сон. Странные мысли роились в его наполовину угасшем сознании. До него доносились то мощные всплески небесной музыки, то дикие переливы адских звуков. Алджернон беспокойно метался и, однажды пошевелившись, в какой-то момент просветления, к своему удивлению обнаружил, что его движения замедленны, как будто он погружен в клейкое, вязкое месиво.

Алджернон Реджинальд Сент-Клэр де Бонкерс проснулся, как от толчка, и попытался встать, но это оказалось не так-то просто. Теперь он мог двигаться только очень медленно. Его охватила паника, и в отчаянии он попробовал молотить кулаками воздух, но, увидев, что его движения стали замедленными и плавными, довольно быстро успокоился. Он ощупал свои глаза, чтобы узнать, раскрыты они или закрыты, поскольку не видел света. Независимо от того, были его глаза открыты или закрыты, ощущение света отсутствовало. Он опустил руки, чтобы ощупать свою постель, но тут же взвизгнул от ужаса, поскольку никакой постели под ним не было. Он находился в подвешенном состоянии — по его собственному определению: «как рыбина в бочке с рассолом».

Какое-то время он слабо молотил руками, как пловец, пытаясь от чего-нибудь оттолкнуться и добраться хоть куда-нибудь. Но чем сильнее он толкался распростертыми руками и брыкался ногами, тем сильнее «что-то» удерживало его на месте.

К его удивлению, несмотря на все эти попытки, он не запыхался и не ощущал усталости. Поэтому, осознав тщетность физических усилий, он спокойно лег и задумался.

— Где я был? — попытался припомнить он. — Ах да, вспомнил! Я хотел покончить с собой. Я решил, что нет смысла продолжать жить так, как я жил, будучи лишенным женского общества из-за своего увечья. Какое это было несчастье, — пробормотал он. — А все этот подлый бур, который выстрелил мне прямо ТУДА!

Несколько мгновений он лежал, думая о прошлом, вспоминая бородатого бура, который поднял тогда свою винтовку и намеренно, абсолютно намеренно направил ее не для того, чтобы убить его, но с определенной целью — говоря культурным языком — чтобы лишить его мужского достоинства. Он припомнил «почтенного викария», который всегда рекомендовал дом Алджернона как очень безопасное прибежище для девушек-служанок, стремившихся заработать себе на жизнь. Он также вспомнил своего отца, который сказал ему, еще школьнику: — Что ж, Алджернон, рад сообщить, что пришла пора тебе узнать новые стороны жизни. Пора тебе воспользоваться некоторыми из тех девушек, что служат у нас. Тебе будет полезно поиграть с ними. Только не принимай это всерьез. Ведь все эти низшие классы существуют для нашего удобства, не так ли?

— Да, — думал он, — даже экономка усмехнулась своей особой тонкой ухмылкой, когда в дом наняли новую, чрезвычайно миловидную служанку. Экономка тогда сказала:

— Вы можете быть совершенно спокойны, дорогуша. Хозяин никоим образом не станет вас донимать. Он из тех жеребцов на нашем лугу, которым доктора… ну вы понимаете. Нет, здесь вам будет абсолютно безопасно, — и с этими словами экономка удалилась, коварно хихикая. Алджернон рассматривал свою жизнь в деталях. Резкий удар пули, и вот он сгибается пополам и его тошнит от боли. В его ушах все еще звучит хриплый смех старого крестьянина-бура, который говорит:

— Больше у тебя не быть девочка! Мой не даст тебе продолжить свой род. Теперь ты как евнух, которых мы слышать.

Алджернон почувствовал, как весь он зарделся от стыда, и вспомнил, что долго вынашивал план покончить с собой. Это желание возникло у него, когда он понял, что нет смысла жить в таком противоестественном состоянии. Он счел несносным обращение к нему викария, который, намекая на его увечье, сказал, что был бы рад, если бы столь благонадежный молодой человек помогал ему в организации собраний прихожанок, в работе швейного кружка, который собирался воскресными вечерами, а также в других подобных делах.

— Поскольку, — сказал викарий, — лишняя осторожность нам не помешает, верно? Мы не должны ставить под сомнение доброе имя нашей Церкви, не так ли?

А еще был доктор, старый семейный доктор Мортимер Дейвис, который заезжал к ним вечерами на своем старом коне Веллингтоне. Док тор Дейвис обычно располагался в кабинете, где они оба приятно проводили время за рюмочкой вина. Но это приятное чувство покоя рушилось всякий раз, когда доктор говорил:

— Знаете, сэр Алджернон, думаю, мне придется вас осмотреть. Да бы убедиться, что у вас не развиваются женские признаки. Ведь если я не обследую вас самым тщательным образом, то волосы на вашем лице могут начать выпадать и у вас появится… хм-м… женская грудь. Но больше всего нам следует обратить внимание на изменения в тембре вашего голоса. Ведь сейчас, когда вы лишились известных желез, химический состав вашего тела претерпел изменения.

Доктор с не слишком скрываемой насмешкой глядел на него, наблюдая, как он это воспримет, а затем продолжал:

— Ну да ладно. Я, пожалуй, выпил бы еще одну рюмочку вина. Оно у вас просто превосходное. Ваш почтенный батюшка был великий знаток прелестей жизни. Особенно женских прелестей, хе-хе-хе!

Бедный Алджернон ощутил всю глубину своего несчастья, когда услышал, как дворецкий, беседуя с экономкой, сказал:

— То, что случилось с сэром Алджерноном, — просто ужасно. Столь энергичный молодой человек. Можно сказать, гордость своего класса. Я прекрасно помню: перед тем, как вы прибыли сюда, и перед тем, как он ушел на войну, он любил охотиться на лис, и когда он выезжал верхом, окруженный сворой гончих, то всегда производил чрезвычайно благоприятное впечатление на местных матрон. Они неизменно приглашали сэра Алджернона на званые вечера, поскольку считали его самым достойным молодым человеком и весьма желанным поклонником для своих дочерей, едва начавших появляться в свете. Но сейчас, знаете ли, все матери в округе глядят на него с сочувствием, однако, по крайней мере, они знают, что за ним не нужно следить, когда он выходит с их дочерьми. Очень надежный молодой человек, совершенно надежный!

— Да, — думал Алджернон, — совершенно надежный молодой человек. Интересно, как бы поступили они, будь они на моем месте — если бы им пришлось лежать там, на поле боя, в залитых кровью форменных бриджах, пропитанных красной жижей. И если бы потом подошедший к ним хирург сорвал бы с них одежду и острым ножом взял да отрезал жалкие остатки того, что отличает нас от женщин. Ох! А эти муки! Сейчас уже придумали такую штуку, которая называется хлороформ и котоpая, говорят, облегчает боль и избавляет от мук во время операций. Но в полевых условиях ничего этого нет — только острый нож да пуля, которую кладут тебе в рот, чтобы ты стиснул ее в зубах и не кричал. А дальше — стыд. Стыд, поскольку ты лишен ЭТОГО. И эти взгляды товарищей — таких же младших офицеров, которые смущенно смотрят тебе в глаза и в то же время отпускают непристойные шутки у тебя за спиной.

Да, этот позор! Позор. Он был последним членом старинного рода де Бонкерс, который возник еще во времена норманнского вторжения. Их предок обосновался в той части Англии, известной своим здоровым климатом, и, будучи крупным землевладельцем, основал здесь большое феодальное поместье. И теперь он — последний прямой наследник это-IX) рода — импотент, получивший увечье на службе своей стране. Импо-тент, ставший посмешищем для людей, равных ему по положению в обществе.

— И над чем тут смеяться? —думал он. — Над тем, что человек стал калекой, служа другим людям?

Он думал о том, что теперь линия его рода прервется из-за того, что Он сражался за свою страну.

Алджернон лежал ни на небесах, ни на земле. Он не мог определить, где находится. Он не мог понять, что он из себя представляет. Он лежал, выгибаясь, как рыба, которую только что выбросили на песок, и вдруг подумал:

— Я умер? Что такое смерть? Я видел себя мертвым, но как я оказался здесь?

Его мысли неизбежно возвращались к тому, что произошло с момента его возвращения в Англию. Он видел себя, когда ему было довольно трудно ходить и когда он с болезненным вниманием отмечал выражения лиц и действия своих соседей, семейства и прислуги. В нем зрела мысль о том, что он должен убить себя, должен покончить с бесполезной жизнью. Однажды он заперся в своем кабинете, достал свой пистолет тщательно почистил его и не менее тщательно зарядил. Затем он приложил дуло к правому виску и спустил курок. Послышался лишь мягкий щелчок.

Несколько мгновений он сидел, смущенный, не веря в случившееся Его всегда безотказный пистолет, который он не раз применял и который пронес через всю войну, теперь его предал: он был все еще жив. Oн расправил перед собой на столе чистый лист бумаги и положил на него пистолет. Все было на месте: порох, пуля и капсюль — все было в пол ном порядке. Он снова сложил их вместе: порох, пулю и капсюль, и, не глядя, спустил курок. Грохнул выстрел, который разбил окно. Тут же послышался топот бегущих ног, и дробь ударов обрушилась на дверь. Медленно он поднялся на ноги и отпер дверь, чтобы впустить побледневшего перепуганного дворецкого.

— Ах, сэр Адджернон, сэр Алджернон, я уж было решил, что случилось нечто ужасное, — в сильном волнении промолвил дворецкий.

— О нет, все в порядке. Просто я чистил мой пистолет, и он выстрелил. Вы могли бы приказать, чтобы кто-нибудь вставил окно?

Следующая попытка была во время прогулки верхом. Он оседлал старую серую лошадь и, выезжая из конюшни, услышал, как работавший там мальчишка насмешливо шепнул конюху:

— Как тебе эта пара старых меринов?

Он вернулся и ударил мальчишку плетью, а затем швырнул поводья через шею лошади, соскочил на землю и помчался обратно домой. С тех пор он никогда больше не ездил верхом.

В другой раз он вспомнил о том диковинном растении, которое завезли из почти неведомой Бразилии, — о растении, которое несло немедленную смерть тому, кто жевал его ягоды и глотал ядовитый сок. Он сделал это. У него в оранжерее было это растение, которое ему доставил один путешественник. В течение нескольких дней он заботливо поливал и подкармливал его, словно свое первородное дитя, а затем, когда растение расцвело и налилось плодами, он сорвал их и набил ими рот.

— Ах, какая это была мука! — вспоминал он. — И какой позор! Смерть не наступила, но то, что произошло, было хуже смерти. Сильнейшее расстройство желудка!

— Никто в истории, — думал он, — еще не испытывал такого очищающего средства, такого слабительного, после которого человек едва бы успевал добежать до маленькой комнатки, какая бывает во всяком доме.

А этот взгляд потрясенной экономки, которой пришлось относить прачке его перепачканную одежду! От одного этого воспоминания его лицо заливала краска.

И наконец его последняя попытка. Он послал человека в Лондон к самому лучшему кузнецу-оружейнику столицы, который сделал для него самую лучшую и самую острую бритву — прекрасный инструмент, на котором были четко выгравированы имя и герб этого мастера. Сэр Алджернон брал в руки это дивное лезвие, но все медлил, медлил, медлил. И вдруг одним взмахом он перерезал себе горло от уха до уха так, что лишь благодаря позвоночнику его шея удержалась на плечах.

Так он себя и убил. Он знал, что мертв, поскольку помнил, что убил себя. А потом он смотрел на себя с потолка, видел на полу свое тело и свои тускнеющие глаза. Он лежал там, во тьме, и все думал, думал, думал.

Смерть? Чем БЫЛА для него смерть? Было ли что-нибудь после смерти? Он и его сослуживцы — как равные, так и старшие по званию — часто обсуждали это в офицерской столовой. Их Капеллан пытался объяснить им, что такое вечная жизнь и как происходит вознесение на Небеса. А один лихой Гусар в чине майора сказал ему:

— Ну уж нет, падре. Уверен, что все совсем не так. Если человек мертв, то тут уж ничего не попишешь. Если я пойду и убью какого-нибудь бура, то он тут же вознесется к Небесам или в мир иной? Если я убью его пулей, которая пробьет его сердце, и встану, поправ своею ногой его грудь, то уверяю вас, что он останется там, подо мной, мертвый. Во всяком случае, не живее фаршированного поросенка. Мертвый он и есть мертвый, вот и весь сказ.

Он вновь перебирал в уме все эти доводы в пользу жизни, которая наступает после смерти. И удивлялся, откуда люди могли знать, что жизнь после смерти существует.

— Уж коль ты убьешь человека — так он будет мертв, и все тут. Если бы у человека была душа, то в момент смерти мы могли бы видеть, как нечто покидает его тело, разве не так?

Алджернон лежал и размышлял над всем этим, пытаясь понять, что с ним произошло и куда он попал. И вдруг жуткие мысли стали посещать его. А не дурной ли это сон? Или, может, с ним случился припадок помешательства и его определили в дом для умалишенных? Он тщательно ощупал себя, чтобы проверить, нет ли на нем смирительных ремней. Но нет же, он парил, и только. Он плавал, словно рыба в воде. Тогда oн вернулся к мыслям о том, что это было.

— Смерть? Разве я мертв? И если я мертв, то где нахожусь? Что делаю я, повиснув в этом инертном состоянии?

Он вспомнил слова Капеллана:

«Когда мы оставляем свое тело, нас встречает ангел, который приветствует и направляет нас. Нам суждено явиться на суд Самого Господ Бога и принять то наказание, которое Он нам назначит».

Алджернон не очень-то верил во все это.

— Если Бог милостив, то почему Он спешит наказать человека, как только тот умрет? И если человек мертв, то что ему до этого наказания? А человек вот он, — рассуждал Алджернон, — лежит спокойно, не чувствует никакой боли. Лежит себе тихо — и все.

И вдруг Алджернон дернулся от испуга. Что-то пронеслось мимо него. Затем до него донеслось ощущение — не голос, а ощущение, — будто кто-то внушал ему:

— Спокойствие! Успокойся, слушай.

Какое-то время Алджернон барахтался в пространстве, пытаясь скрыться. Все это казалось ему слишком таинственным, слишком тревожным, но он не мог сдвинуться с места. И тут он опять услышал:

— Спокойствие! Успокойся и освободись от этого. Алджернон подумал про себя:

— Я офицер и джентльмен, я не должен паниковать. Я обязан быть примером для своих солдат.

И тогда, несмотря на свое смущение, он сумел овладеть собой и принять в себя покой и умиротворение.

Здесь Bonkers — помешанный, спятивший.

Англо-бурская война (1899-1902); империалистическая война Великобритании против бурских республик Трансвааль и Оранжевое Свободное Государство; завершилась аннексией обеих республик Великобританией. — Прим. перев.

Коронер — следователь, ведущий дела о насильственной или скоропостижной смерти. — Прим. первод.

Глава 3