Тибетский лама

Глава 5

Алджернон ерошил пальцами волосы на своей голове. Он чувствовал себя совершено несчастным. Да, пускай он совершил самоубийство. Хорошо, он сделал это и сейчас расплачивался за содеянное, а вскоре ему предстоит заплатить еще. Он сидел и думал о том, когда же будет конец его мучениям и каким будет этот конец. Он перебирал в своей памяти все, что произошло с ним с тех самых пор, когда он прибыл в этот чистилищный план астрала.

— Так значит, аристократом быть нехорошо, так? И иметь в своих жилах голубую кровь — это плохо, да? — шептал он, исподлобья уставившись в пол. Внезапно он вздрогнул оттого, что дверь его комнаты открылась. Увидев, что к нему пришла самая хорошенькая медсестра из всех, каких ему приходилось видеть, он встал, и лицо его просияло, подобно утреннему солнцу.

— Ах! — обрадовался он. — Должно быть, Ангел явился, чтобы забрать меня из этого мрачного места!

Он посмотрел на медсестру с нескрываемым восторгом:

— Этакая красота — и в таком месте! Что вы здесь…

— Прекратите! — сказала медсестра. — У меня стойкий иммунитет против вашей лести. Все вы мужчины одинаковы, и все думаете об одном и том же, когда попадаете на этот астральный план. И должна вам сказать, что мы, женщины, изрядно устали от вашего флирта.

— Сядьте, — приказала она. — Я должна переговорить с вами и отвести вас в другое место. Но прежде я хотела бы знать, что это вы там бормотали, когда я вошла.

— Только после вас, мисс, — со всей галантностью сказал Алджернон. Сестра уселась, и Алджернон поторопился придвинуть свой стул поближе к ней. Он сильно обиделся, когда она передвинула свой стул так, что теперь они сидели напротив друг друга.

— Итак, Пятьдесят-Три, — сказала она. Алджернон поднял руку:

— Ошибаетесь, мисс. Я не Пятьдесят-Три. Меня зовут Алджернон Реджинальд Сент-Клэр де Бонкерс, — сказал он.

Сестра выразительно хмыкнула и покачала головой.

— Не глупите, — ответила она, — вы не на сцене, а здесь, на этом астральном плане, в антракте между действиями, так сказать.

Она выставила вперед ладонь, чтобы удержать его от реплик, а затем сказала:

— Есть две вещи, которые я хотела бы вначале сообщить вам. Первое: здесь вы не Алджернон Как-вас-там, а Номер Пятьдесят-Три. Здесь вы что-то вроде каторжника. Вы признаны виновным в преступном суициде, и на это указывают последние две цифры вашей основной частоты — пятьдесят три.

Бедный Алджернон был ошеломлен.

— Основная частота? — спросил он. — Боюсь, то, что вы говорите, находится где-то вне моего разумения. Я не имею ни малейшего представления о том, о чем вы говорите. Меня зовут Алджернон, а не Пятьдесят-Три.

— Вам придется многому научиться, молодой человек, — несколько резковато возразила сестра. — Оказывается, вы потрясающе невежественны для человека, который претендует на присутствие у него королевской крови. Но давайте прежде разберемся с этим. Кажется, вы полагаете, будто если некий принятый на Земле документ признает в вас титулованную особу, то вы сохраните ваш титул и здесь? Так нет же, не сохраните!

— Ах! — взорвался Алджернон. — Да вы, я вижу, коммунистка или что-то вроде того. Вы поддерживаете позиции коммунистов, если считаете, что никто не имеет права на особый статус, что, мол, все люди равны!

Сестра лишь развела руками, вздохнула и устало сказала:

— Вы и в самом деле невежда. Я докажу вам здесь и сейчас, что коммунизм — это преступная идеология, по крайней мере столь же преступная, как и суицид, потому что в то время как самоубийца убивает одного себя, то коммунизм — это преступление против целого народа, преступление против человечества. Коммунизм фактически есть раковая опухоль на теле мира. Мы не поддерживаем коммунистических идей, и рано или поздно коммунизм будет искоренен, поскольку он основан на ложных предпосылках. Но мы отклонились от темы нашего разговора.

Она поискала что-то в тех бумагах, что были у нее в руках, а затем, глядя прямо в глаза Алджернону, сказала:

— Нам придется отвратить вас от ужасной мысли о том, что если вы были когда-то титулованной особой, то останетесь ею навсегда. Давайте посмотрим на тот порядок вещей, который сложился на Земле. Вспомните об авторе многих пьес, который некогда жил в этом мире и которого звали Шекспир. Его пьесы всем очень хорошо знакомы, и люди играют те роли, которые он написал. Иногда в этих пьесах изображается какой-нибудь злодей, а иногда — король. Но я хочу подвести вас непосредственно к мысли о том, что люди посмеялись бы, узнав, что какой-то актер, играющий короля в трагедии «Гамлет», весь остаток своей жизни воображал себя королем. Люди приходят на Землю, чтобы сыграть свою особую роль в спектакле жизни, что позволит выучить уроки, которые им необходимо познать. Познав эти уроки и вернувшись в астральный мир, они, конечно же, избавляются от своей воображаемой личности, возвращаясь к своей естественной личности, которая определяется их Высшим Я.

Алджернон, а отныне Пятьдесят-Три, ответил, поежившись:

— Боже мой, Боже мой! Для меня нет ничего отвратительней, чем женщина — синий чулок. Когда красивая девушка начинает учить меня уму-разуму, это убивает во мне все мои побуждения.

— Вот и прекрасно! — сказала медсестра. — Ваши побуждения были мне неприятны, а теперь я ужасно рада, что остудила ваш похотливый пыл.

Она опять заглянула в свои записи, видимо, сверяя один документ с другим, а затем сказала:

— Вас направили не в тот Дом Покоя. Мне придется сопроводить вас в другое место, где пациентов содержат не столь долго, как здесь, поскольку в самом ближайшем будущем вам предстоит вернуться на Землю. Можно сказать, что здесь вы просто транзитный постоялец, и единственное, что мы можем для вас сделать, — это поскорее отправить дальше. Прошу вас следовать за мной.

С этими словами она встала и направилась к двери. Пятьдесят-Три, или бывший Алджернон, бросился вперед и с едва заметной насмешкой распахнул перед нею дверь:

— После вас, мадам! После вас, — произнес он.

Медсестра с достоинством прошествовала через дверь и столкнулась лицом к лицу с доктором, который как раз собирался войти.

— Ой, простите, доктор! Я не заметила вас, — воскликнула сестра.

— Ах, ничего, ничего страшного, сестра. Я прибыл, чтобы забрать Номер Пятьдесят-Три, поскольку члены Комиссии желают видеть его снова. Но, может, вы хотели бы что-то ему сказать, прежде чем он уйдет?

Медсестра улыбнулась доктору и ответила:

— Нет, я буду рада избавиться от него. Для человека в его положении у него чересчур цветущий вид. Я пытаюсь объяснить ему, что голубая кровь для нас не имеет значения, хотя она несколько лучше, чем кровь коммуниста. Но доктор, — быстро проговорила сестра, — после того как Комиссия закончит работу, ему придется направиться в Дом Транзитных Постояльцев. В распоряжениях обнаружилась путаница, и я полагаю, что именно поэтому он попал сюда. Вы проследите, чтобы его доставили в Дом Транзитных Постояльцев?

Доктор кивнул и сказал:

— Хорошо, сестра, я займусь этим. Затем он кивнул Пятьдесят-Три и сказал:

— Следуйте за мной. Мы уже опаздываем.

Сказав так, он повернулся и повел Алджернона (?) — нет, Номер Пятьдесят-Три — по коридору, которым они еще не ходили. По дороге наш бедняга, который выглядел совершенно удрученным, бормотал:

— Чистилище? Да, это истинное чистилище. До того как выбраться отсюда, я стану на несколько дюймов короче. Бродя по этим коридорам, я запросто могу истереться до самых коленок!

Доктор, который слышал его бормотанье, весело рассмеялся и остроумно заметил:

— Да, вы действительно станете намного короче, когда отправитесь отсюда, поскольку станете младенцем В утробе своей матери!

Доктор и Пятьдесят-Три свернули в длинный коридор. Два охранника сидели по обеим сторонам от входа. Один из них слегка кивнул доктору и спросил:

— Это Пятьдесят-Три?

— Да, это он, — сказал доктор. — Вы и будете сопровождать нас? Тот из охранников, что был справа, поднялся и ответил:

— Я пойду с вами. Пожалуй, не стоит тратить времени, не так ли?

Повернувшись, он бесшумно, но довольно быстро зашагал по коридору. Пятьдесят-Третьему и доктору пришлось прибавить шагу, чтобы угнаться за ним. Так они шли довольно долго. Пятьдесят-Три ужаснулся, когда обнаружил, что, хотя они прошли столь большой путь, коридор тянулся и тянулся бесконечно. И вот — хоть какое-то разнообразие: коридор разветвлялся. Охранник, или сопровождающий, — Пятьдесят-Три так и не понял, кто это был, — направился в левую часть коридора и, пройдя еще немного, вежливо постучал в дверь и отошел в сторону.

— Войдите, — послышался голос, и охранник быстро распахнул дверь, после чего доктор, Пятьдесят-Три, а за ними и сам охранник вошли в комнату, причем последний плотно закрыл за собой дверь.

— Проходите и садитесь сюда, пожалуйста, — сказал кто-то. Пятьдесят-Три прошел вперед и занял указанное ему место.

— Теперь мы должны поговорить о вашем будущем. Мы хотим, чтобы вы как можно быстрее вернулись на Землю в срок, соответствующий женским биологическим функциям! — произнес голос.

Пятьдесят-Три огляделся вокруг — он был буквально ослеплен ярким светом, что был в этом здании. Само здание было светлым, и к тому же его освещало множество мерцавших свечей, расставленных повсюду. Он с удивлением заметил, что одна из стен оказалась сделанной из матового стекла. По стеклу время от времени пробегали мерцающие разноцветные огоньки. Подобной комнаты он никогда раньше не видел. В ней ощущалась какая-то больничная строгость. Цвет ее был не белым, но имел чрезвычайно успокаивающий зеленоватый оттенок. Вокруг него сидели пять или шесть — он не смог сосчитать точно — других людей, одетых в зеленоватые халаты. Для него было весьма затруднительно определить, сколько всего людей было в комнате, поскольку время от времени одни входили в нее, а другие выходили. Но у него не было времени обращать внимание на мелочи, поскольку первый из присутствующих вновь обратился к нему:

— Я очень внимательно просмотрел и изучил всю предоставленную мне информацию и очень тщательно исследовал ваше прошлое. Я имею в виду то время, которое предшествовало вашему прибытию на Землю. И я нахожу, что, хотя вы преуспели на Земле, однако нравы и воспитание, приобретенные вами в реальной жизни, привели вас к неудаче, что стало причиной преступного самоубийства. Поэтому сейчас мы хотели бы помочь вам.

Пятьдесят-Три выглядел очень раздраженным. Он не смог удержаться от гнева:

— Помочь мне? Валяйте, помогайте! С тех пор как я оказался здесь, меня все критикуют. Меня ругают чуть ли не за каждый мой шаг. Мне ставят в вину, что я принадлежал к высшему классу, и в то же время осуждают мои слова о том, что, пожалуй, мне следовало быть коммунистом. ЧЕМУ же мне верить? Если я прибыл сюда за наказанием, то отчего же вы медлите?

Стройный пожилой седовласый мужчина, сидевший напротив Пятьдесят-Три, казался удрученным и полным сочувствия.

— Я искренне сожалею, что вы так считаете, — сказал он. — Такое ваше отношение чрезвычайно все усложняет. Мы делаем вывод, что, если бы вы вернулись на Землю для исполнения своей роли в столь возбужденном состоянии, это повредило бы вашей психике. Поэтому в момент вашего прибытия на Землю мы вынуждены будем поместить вас в обстановку чрезвычайной бедности. В противном случае вы сделаетесь совершенно несносным и станете передавать ложную информацию о своих ощущениях вашему Высшему Я. Вам понятно, о чем я говорю? — спросил он.

Пятьдесят-Три сердито посмотрел на него и возразил:

— Нет, совершенно непонятно. Я просто не могу уразуметь, что такое это ваше «Высшее Я» и все такое прочее. Все, что мне здесь приходилось слышать, — это сплошная тарабарщина, и я не чувствую за собой никакой вины. А раз так, то, согласно английскому законодательству, я не совершил ничего плохого!

Пожилой мужчина еще больше утвердился в своем решении. Ему показалось, что этот человек — этот Номер Пятьдесят-Три — все усложняет лишь для того, чтобы все усложнить.

— Вы совершенно заблуждаетесь, ссылаясь на английский закон, — сказал этот следователь. — Поскольку если бы вы разбирались в английском законодательстве, то должны были бы знать, что одна из его статей гласит: незнание законов не освобождает от ответственности. Следовательно, нарушая законы Англии, а затем, утверждая, что вы не знали о существовании того или иного закона, вы все равно виновны, поскольку должны были знать о существовании такого закона. И, пожалуйста, не пытайтесь мне грубить, потому что я — один из тех, в чьих руках находится ваша судьба. А если вы будете и в дальнейшем противиться нам, то мы создадим для вас еще более жесткие условия. Просто примите это к сведению и укротите свой буйный нрав.

Это было сказано таким тоном, что Пятьдесят-Три дрогнул и понял, что проиграл. Он сказал:

— Сэр, но что мне делать, если вы употребляете такие термины, которые мне непонятны? К примеру, что такое «Высшее Я»?

— Позднее, — сказал следователь, — вам объяснят все это. А пока будет достаточно, если я скажу, что Высшее Я — это то, что вы называете своей вечной, бессмертной душой. А сейчас вы всего лишь марионетка или отросток-псевдоподия вашего Высшего Я, облеченная в материальную субстанцию с целью обучения путем тяжких физических испытаний, ощущения которых недоступны самому Высшему Я, поскольку само оно воспринимает только очень высокие частоты.

Бедный Пятьдесят-Три почувствовал, что у него кружится голова. Он ровным счетом ничего не понял, но решил, что поскольку ему разъяснят все позже, то сейчас, чтобы ускорить процесс, ему нужно просто слушать. Поэтому он тупо кивал всякий раз, когда следователь вопросительно поднимал на него свои брови.

Следователь, которого уместнее было бы назвать советником, посмотрел в свои бумаги, а затем сказал:

— Вы должны будете вернуться на Землю как дитя бедных родителей, не имеющих никакого социального статуса, поскольку очевидно, что та роль, которую вы исполняли в вашей предыдущей жизни, сильно исказила ваш образ мыслей и ваши чувства. Мы намерены предложить вам — а вы имеете право отказаться — родиться в семье, проживающей в Лондоне, в районе, известном как Тауэр-Хамлетс. В этом районе, неподалеку от Уаппинг-Хай-Стрит, проживают вполне подходящие для вас родители. Вы получите то преимущество, что будете рождены рядом с лондонским Тауэром, Монетным двором и знаменитым портовым районом, где царит жуткая нищета и страдания. Здесь, если вы согласитесь, а также если у вас хватит моральной и духовной стойкости, вы можете начать свою карьеру терапевта или хирурга. И, спасая жизни людей, которые будут вас окружать, вы сможете искупить те жизни, что были загублены вами или при вашем участии. Но вы должны принять решение быстро, поскольку те женщины, которых мы выбрали в качестве ваших потенциальных матерей, уже беременны, а значит, нам нельзя терять времени. Позвольте, я покажу, где будет место вашего действия.

Он обернулся и взмахнул рукой, указывая на ту стену, которая, как показалось Пятьдесят-Три, была сделана из матового стекла. И тогда, словно по команде, стена ожила и расцвела множеством красок. И Пятьдесят-Три смог увидеть на ней тот район Лондона, который он почти совсем не знал. Река Темза и мосты над ней появились на экране, и вот, наконец, показался сам лондонский Тауэр. Пятьдесят-Три сидел и словно зачарованный наблюдал столь милые сердцу картины и людей, что были на улицах. Он удивился, увидев вагоны, которые двигались без помощи лошадей. И вообще он заметил, что транспортных средств на конной тяге было очень и очень мало. На его изумленный возглас советник сказал:

— Ах, да, гужевой транспорт уже почти полностью исчез. Многое изменилось с тех пор, когда вы там были. Как видите, вы провели у нас достаточно много времени. Вы находились в бессознательном состоянии около трех лет. За это время появилась автотехника: автобусы, грузовики и легковые автомобили. Казалось бы, все к лучшему, но лично я сожалею о том, что лошади покидают эти улицы.

Пятьдесят-Третий вновь взглянул на экран. Минт-Стрит, Шадуелл, Ист-Смитфилд, Хайвей, Томас-Мор-Стрит, Сент-Кетринз, Уаппинг-Хай-Стрит и Уаппинг-Уолл.

Советник сказал:

— Итак, у нас имеется пять беременных женщин. Я хотел бы, чтобы вы выбрали себе место жительства в районе, который был вам указан. Одна из женщин состоит в браке с владельцем таверны, или проще говоря, с трактирщиком. Вторая из них — жена зеленщика. Третья — супруга торговца скобяными изделиями. Четвертая замужем за водителем автобуса. А пятая тоже владеет чем-то вроде постоялого двора. Я сказал тоже, потому что первая, как вы помните, жена хозяина таверны. Ну а теперь вам дается право выбирать, и никто не станет оказывать на вас никакого давления. Я могу предоставить вам список, и у вас будет двадцать четыре часа, в течение которых вы сможете поразмыслить над этим вопросом. А если вам потребуется какой-либо совет, то вам достаточно лишь попросить об этом.

Пятьдесят-Три откинулся на спинку стула перед мелькающими на стене живыми картинами, вглядываясь в шагающих по улицам людей и рассматривая те странные костюмы, которые вошли теперь в моду у женщин, изумляясь при виде безлошадных повозок, что сновали вдоль улиц, дивясь той большой стройке, которая развернулась вокруг. Вдруг он обратился к советнику и попросил:

— Сэр, я бы настоятельно просил вас познакомить меня с десятью людьми — с пятью отцами и с пятью матерями, — из которых я должен буду выбрать себе родителей. Я хотел бы их видеть. Я также хотел бы ознакомиться с обстановкой в их семьях.

Советник — или следователь — медленно и печально покачал головой:

— Ах, мой друг, — горестно сказал он, — эту просьбу я не в силах исполнить, поскольку мы никогда, никогда не делаем такого. Мы можем лишь предоставить вам некоторые данные, чтобы вы могли сделать свой выбор. Вам не позволяется видеть ваших родителей, поскольку это было бы вторжением в их личную жизнь. Сейчас я предлагаю вам вернуться в Дом Транзитных Постояльцев, где вы могли бы все это обдумать.

С этими словами он слегка поклонился доктору и Пятьдесят-Треть-ему, собрал свои бумаги и покинул комнату. Доктор сказал:

— Идемте, нам пора, — и поднялся с места.

Пятьдесят-Три неохотно встал и вышел из комнаты вслед за ним. Сопровождаемые охранником, они двинулись обратно. Вместе они шли по тому же самому коридору, который и раньше был бесконечным, а сейчас казался еще длинней.

Наконец они вновь оказались на улице, и Пятьдесят-Три сделал глубокий вдох, впуская в себя энергию и жизнь.

Охранник оставил их, чтобы вернуться на свой пост, а доктор и Пятьдесят-Три продолжили свой путь к довольно унылому серому зданию, которое Пятьдесят-Три мельком видел раньше, но оставил его без внимания. Они вошли в парадную дверь, и служащий за стойкой кратко сообщил:

— Третья слева, — больше он не проявил к ним никакого интереса.

Они подошли к «третьей слева» и оказались в пустынной комнате. Здесь была кровать, стул и маленький столик, на котором Пятьдесят-Три с любопытством заметил большую папку с вытисненной на ней цифрой 53.

— Вот мы и пришли, — сказал доктор. — Теперь у вас есть двадцать четыре часа, в течение которых вы можете обдумать свое решение, после чего я зайду за вами, а там поглядим, что будет. Да, к тому же нам нужно будет подготовить вас к отправке на Землю. Счастливо оставаться!

Доктор повернулся и вышел из комнаты, закрыв за собой дверь, оставив за нею Пятьдесят-Третьего, который печально стоял посреди комнаты и нерешительно ощупывал пальцами кипу листов, лежавших в папке под номером 53.

Пятьдесят-Три посмотрел исподлобья на закрытую дверь и заложил руки за спину. Свесив голову на грудь, он все шагал, шагал и шагал по комнате. Час за часом он расхаживал по комнате, а затем, совершенно разбитый, опустился на стул и стал хмуро всматриваться в окно.

— Пятьдесят-Три, да? — пробормотал он, обращаясь к себе. — Номер присвоили, как арестанту. И все из-за одного неверного шага, который мне казался правильным. Зачем мне было жить, если я не чувствовал себя ни мужчиной, ни женщиной?

Он положил свой подбородок на ладони, скрестив под собою ноги. Вся его поза воплощала в себе истинное страдание. Но вдруг он подумал:

— А был ли я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО уверен в том, что поступаю правильно? Возможно, что кое в чем они все-таки правы. Должно быть, тогда я поддался чувству жалости к самому себе, а теперь мне присвоили номер, как какому-нибудь узнику Дартмура, и еще требуют, чтобы я решил, кем мне быть в следующей жизни. Я не знаю, кем хочу быть! Да и какой в этом толк? Видимо, придется мне опять покончить со всем этим.

Он вскочил на ноги и, подойдя к окну, решил, что было бы неплохо прогуляться по парку. Он осторожно толкнул раму. Окно подалось и легко распахнулось. Он шагнул наружу, и ему показалось, что он ступил на невидимую резиновую ленту. Эта лента прогнулась, защищая его от падения, а затем, к его удивлению, спружинила и вернула его обратно в комнату.

— Значит, все-таки узник? — подумал он про себя и опять опустился на стул.

Час за часом он сидел и думал, размышлял, сомневался, пребывая в полной нерешительности.

— Я-то думал, что после смерти попаду прямо на Небо, — сказал он себе и тут же добавил: — Нет, пожалуй, я даже не думал об этом. Я не знал, о чем думать. На моих глазах умерло столько людей, но я ни разу не видел, чтобы кого-то из них покидала душа. Поэтому я решил, что жизнь после смерти и все прочее, о чем так много болтают, — это абсолютная чушь.

Он снова вскочил на ноги и стал ходить по комнате из конца в конец, не переставая думать и неосознанно говорить с собой:

— Помнится, как-то вечером, во время мессы, мы рассуждали об этом, и капитан Бродбриджиз выразил твердую уверенность в том, что когда человек мертв — так он мертв, и все тут. Он говорил, что ему не раз доводилось видеть, как убивали мужчин, женщин, детей и лошадей, но, по его утверждению, он ни разу не видел, чтобы душа исходила из мертвого тела и возносилась к небесам.

Оком своего сознания он вновь обозревал годы своей жизни в Англии в ту пору, когда он был еще школьником, а также то время, когда он был еще кадетом военного училища. Он видел себя новоиспеченным офицером, гордо садящимся на корабль, чтобы отправиться на войну с «голландцами». Он называл буров «датч», поскольку они составляли отдельную этническую группу. Но теперь, оглядываясь назад, он понимал, что буры были обычными фермерами, которые сражались за то, что считали своим правым делом, — за свободу жизненного выбора и за избавление от английского господства.

Дверь отворилась, и вошел человек, который сказал:

— Я полагаю, Номер Пятьдесят-Три, что вам нужно немного отдохнуть. Вы просто изводите себя бесконечным хождением. Через несколько часов вас ожидает труднейшее испытание. Чем лучше вы сейчас отдохнете, тем легче вам будет потом.

Пятьдесят-Три медленно повернулся к нему и по-военному четко сказал:

— Убирайтесь!

Человек пожал плечами, повернулся и вышел из комнаты, а Пятьдесят-Три продолжал размышлять и мерить комнату шагами.

— Что же они все твердили о Царствии Небесном? — говорил он себе. — Эти проповедники так любили разглагольствовать об иных домах, иных планах бытия, об иных формах жизни. Помнится, наш капеллан рассказывал, что до появления на земле христианства каждый человек был обречен на проклятие, на вечные страдания, на вечные муки и что только римские католики могут попасть на Небеса. Интересно, сколько времени существует мир и зачем было проклинать всех людей, живших до христианства, если они просто не знали, что могли бы спастись?

Раз — два, раз — два: он все вышагивал по комнате вперед и обратно, еще и еще — и так без конца. Он подумал, что если бы сейчас ему пришлось шагать и толкать колесо какой-нибудь мельницы, то он наверняка отмахал бы уже несколько миль. По крайней мере, это было бы куда тяжелее, чем просто расхаживать по комнате.

В конце концов, злой и расстроенный, он упал на кровать и растянулся на ней. На этот раз темнота не опустилась на него. Он просто лежал и чувствовал себя полным ненависти, горькой обиды, и горячие соленые слезы внезапно потекли из его глаз. Сперва он яростно вытирал их кулаками, а потом отвернулся и зарыдал, уткнувшись лицом в подушку.

Должно быть, миновала не одна вечность, пока наконец в дверь постучали. Но он не ответил. Стук повторился, и он опять не ответил. После долгой паузы дверь медленно открылась, и на пороге появился доктор. Он глянул на Пятьдесят-Третьего и молвил:

— Вы готовы? Двадцать четыре часа истекли. Пятьдесят-Три опустил одну ногу с кровати, а затем вяло поставил

рядом другую. Наконец он медленно сел.

— Вы решили, в какую семью вам идти? — спросил доктор.

— Нет, черт возьми, нет. Я даже не думал об этом.

— Ах, так значит, вы решили драться до конца, да? Что ж, нам, знаете ли, все равно, поверите вы или нет, но мы в самом деле хотим вам помочь. И если вы в силу своей медлительности упустите этот случай, то с каждым разом ваша возможность выбора будет уменьшаться, поскольку семей будет оставаться все меньше и меньше.

Доктор подошел к столу, взял в руки папку с цифрой 53 и лениво перелистал ее.

— Вы можете выбирать из пяти указанных здесь семейств, — сказал он, — тогда как некоторые вовсе не имеют выбора. Позвольте мне кое-что сказать вам, — он непринужденно откинулся на спинку стула и, закинув ногу на ногу, пристально посмотрел на Пятьдесят-Третьего.

Затем он сказал:

— Вы — как то капризное дитя, что дает волю своей незрелой ярости. Вы совершили преступление, вы испортили свою жизнь. Сейчас вам придется заплатить за это, и мы пытаемся сделать так, чтобы эта плата была наиболее приемлемой для вас. Но если вы не станете нам содействовать, если вы и впредь намерены вести себя как избалованный ребенок, то, в конце концов, у вас не останется никакого выбора. Тогда может статься, что вы найдете свое призвание в роли сына какого-нибудь привилегированного семейства из Момбасы или, возможно, станете дочкой в семье из Калькутты. Девочки в Калькутте ценятся мало. Люди желают иметь мальчиков — они служат опорой семьи. А если вы станете девочкой, то вас, скорее всего, отдадут сутенерам, которые сделают из вас проститутку или же просто продадут в рабство.

Бедный Пятьдесят-Три, вытянувшись, присел на край кровати. Его пальцы крепко вцепились в ткань матраца, рот открылся, а глаза широко распахнулись. Сейчас он очень напоминал затравленного зверя, которого только что поймали и впервые посадили на цепь. Доктор взглянул на него, но ему показалось, что Пятьдесят-Три его не видит и не слышит.

— Если вы станете упорствовать, проявляя свое глупое непокорство, то этим вы лишь усложните нашу задачу, и тогда нам, возможно, ничего не останется, как отправить вас на какой-нибудь остров, где живут одни прокаженные. Вам все равно придется прожить те тридцать лет, которых вы избежали прежде. Иного пути у вас нет. Это неизбежно. Таков Закон Природы. Так что лучше вам поскорее прийти в себя.

Пятьдесят-Три сидел почти недвижимо. Тогда доктор встал, подошел к нему и шлепнул его по лицу — сначала по одной щеке, а затем по другой. Пятьдесят-Три гневно вскочил на ноги, а затем снова рухнул на кровать.

— Хорошо, но что же я МОГУ поделать? — спросил он. — Ведь меня возвращают на Землю, чтобы я стал частью какой-то невероятно примитивной формы жизни. Я не привык существовать, занимая столь низкое положение в обществе.

Доктор выглядел очень печальным. Неожиданно он сел на кровать рядом с Пятьдесят-Три и сказал:

— Пойми, мой мальчик, ты совершаешь большую ошибку. Представь, если бы ты был сейчас на Земле и принадлежал к сословию театральных актеров. Предположим, тебе поручили бы играть роль Короля Лира, или Гамлета, или кого-то вроде них. Допустим, что тебе представилась бы такая возможность. Однако, когда пьеса будет сыграна, когда публика разойдется и продюсеры решат ставить новую пьесу, должен ли ты настаивать тогда, чтобы тебе дали роль Короля Лира, Отелло или Гамлета? Что, если тебе предложат сыграть, к примеру, Горбуна из «Собора Парижской Богоматери», или Фальстафа, или кого-нибудь рангом пониже? Станешь ли ты говорить тогда, что эти роли недостойны того, кто некогда играл Короля Лира, Гамлета и Отелло?

Доктор умолк. Пятьдесят-Три сидел на кровати и бездумно царапал пол ковриком, на который он наступил ногой. Наконец он сказал:

— Но ведь это же не спектакль. Я ведь жил на Земле. Я принадлежал к высшему обществу. А теперь вы хотите, чтобы я стал… Кем вы хотите, чтобы я стал? Сыном трактирщика? Водителя автобуса? А может, кем-нибудь еще?

Доктор вздохнул и сказал:

— Вы были посланы на Землю для того, чтобы прожить свою роль. Вы сами выбрали себе те условия, в которых могли бы сыграть свою роль наилучшим образом. Что ж, вы потерпели неудачу. Ваш номер не удался, и теперь вы попадете в совершенно другие условия. У вас есть выбор. Точнее сказать, у вас есть пять вариантов, из которых можно выбирать. Некоторые не имеют права выбора вовсе.

Вскочив на ноги, он сказал:

— Идемте! Мы и так потратили массу времени, а члены комиссии не терпят опозданий. Следуйте за мной.

Он направился к двери, но затем импульсивно вернулся обратно к столу и забрал папку, отмеченную цифрой 53. Зажав ее в левой руке, I своей правой он схватил Пятьдесят-Три за локоть и грубо тряхнул его.

— Идемте! — сказал он. — Будьте мужчиной. Вы постоянно думаете о том, что, будучи офицером, вы считались важной персоной. Должно быть, настоящий офицер и джентльмен не стал бы вести себя как трусливый слюнтяй, в которого вы превратились?

С угрюмым видом Пятьдесят-Три встал на ноги, и они направились к двери. Выйдя за порог, они наткнулись на человека, который шел по коридору им навстречу.

— Ах, вот вы где! — сказал он. — А я пришел узнать, что случилось. Я решил, что наш друг настолько обессилел от горя, что не может встать с постели.

— Терпение, мой друг, терпение, — заметил доктор. — В данном случае нам следует быть терпимее.

Вместе трое направились вдоль коридора, вновь через тот самый длинный туннель — мимо бдительных стражей, которые на этот раз просто внимательно посмотрели на них, после чего они подошли к двери.

— Войдите, — сказал голос, и трое мужчин вошли в комнату. На этот раз во главе стола сидел престарелый седой мужчина, а по обеим сторонам от него были еще двое — мужчина и женщина, одетые в длинные зеленые одежды. Они все втроем повернулись, глядя на вошедшего в комнату Пятьдесят-Три. Человек, сидевший во главе стола, приподнял брови и сказал:

— Ну что, вы решили, кем хотели бы стать?

Доктор подтолкнул Пятьдесят-Третьего, который продолжал стоять в угрюмом молчании.

— Говорите, — шепнул он. — Неужто вы не видите, что они теряют терпение?

Пятьдесят-Три выступил вперед и, не дожидаясь приглашения, плюхнулся на стул.

— Нет, — сказал он. — Как же я могу решить? Мне почти ничего не известно об этих людях. Я не имею ни малейшего понятия о том, с какими условиями мне придется столкнуться. Я знаю лишь, что трактирщик мне совершенно неприятен, однако возможно, что торговец скобяными изделиями окажется еще хуже. Я весьма плохо знаю таких людей, поскольку мне никогда не приходилось общаться с ними в моей жизни. Возможно, вы, сэр, с вашим, несомненно, большим опытом, согласились бы дать мне совет.

Пятьдесят-Три высокомерно посмотрел на мужчину, сидевшего во главе стола, но тот лишь сдержанно улыбнулся и сказал:

— У вас чрезвычайно сильно развито классовое сознание, и я согласен с вами в том, что почитаемые всеми ремесла владельца постоялого двора, трактирщика или торговца скобяными изделиями могут слишком вредно отразиться на вашем подсознании. Конечно, я определенно мог бы настоятельно рекомендовать вам тот знаменитый кабак на Кейбл-Стрит, но, принимая во внимание ваш выдающийся снобизм, я, вместо этого, предложу вам нечто иное — семейство зеленщика. Отца зовут Мартин Бонд, а его жену — Мэри Бонд. Для Мэри Бонд уже настала пора рожать, и если вы готовы войти в ее тело в качестве ее будущего ребенка, то вам больше нельзя терять времени. Вы должны прийти в себя и принять решение, поскольку только вы можете решать.

— Зеленщик! — подумал Пятьдесят-Три. — Прогнивший картофель, вонючий лук, перезрелые помидоры. Фу! Как же, однако, меня угораздило попасть в такую грязь?

Он пошевелил пальцами, почесал голову и жалостливо заерзал на стуле. Остальные, кто присутствовал в комнате, сидели тихо: они прекрасно понимали, в каком отчаянном состоянии находился тот, кто должен был принять подобное решение. Наконец Пятьдесят-Три поднял голову и бросил с вызовом:

— Хорошо, я принимаю эту семью. Возможно, они сочтут меня лучшим из всех, кто когда-либо являлся членом их семьи!

Женщина, сидевшая по одну сторону стола, сказала: . — Господин Председатель, я думаю, что мы должны провести ряд повторных проверок, дабы убедиться, что он действительно совместим со своей матерью. Для женщины будет страшной трагедией, если, пройдя через все мучения, она родит мертвое дитя.

Мужчина по другую сторону стола сказал:

— Да, — при этом он повернулся и посмотрел на Пятьдесят-Три. — Если ребенок родится мертвым, то это нисколько вам не поможет, поскольку тогда вам придется вернуться сюда на том основании, что ваше нежелание содействовать нам и ваша непримиримость станут причиной того, что женщина потеряет своего ребенка. Я еще раз призываю вас — для вашей же пользы, поскольку лично нам это безразлично, — оказывать нам больше содействия. Это значит, что вы должны умерить свой темперамент. Иначе нам придется просто вышвырнуть вас отсюда куда угодно, словно какой-нибудь мусор.

Женщина встала из-за стола, немного поколебалась, а затем, обращаясь к Пятьдесят-Три, сказала:

— Пойдемте со мной.

Председатель кивнул и тоже поднялся на ноги. Доктор коснулся руки Пятьдесят-Третьего и молвил:

— Следуйте за ними. В добрый час!

Неохотно, словно ему предстояло идти на казнь, Пятьдесят-Три с трудом встал на свои вдруг ставшие ватными ноги и направился вслед за женщиной в’ соседнюю комнату. Обстановка здесь была совсем иной. Казалось, все стены переливались огнями, мерцавшими за матовым стеклом. Повсюду было огромное множество ручек управления, кнопок и выключателей. Пятьдесят-Три вдруг подумал, что попал на какую-то электростанцию, однако прямо перед ним стоял странный стол очень необычной конструкции. Как оказалось, он полностью повторял контуры человека — очертания его фигуры, рук, ног, головы и всего остального. Женщина сказала:

— Ложитесь на стол.

Немного поколебавшись, Пятьдесят-Три пожал плечами и быстро забрался на стол, отмахнувшись при этом от доброжелательной руки доктора, который попытался помочь ему. Лежа на столе, он ощутил удивительную вещь: оказалось, этот стол мог в точности принимать форму его тела. Никогда в жизни он не чувствовал себя удобней, чем здесь. Стол был теплым. Посмотрев верх, он обнаружил, что его зрение стало не столь ясным, каким оно было прежде. Все вокруг казалось расплывчатым. Теперь он едва различал неясные силуэты, что виднелись у стены напротив. Неясными, холодными и безразличными глазами он разглядывал стену и думал о том, что никак не может разобрать, чей это силуэт маячит перед ним. Похоже, это была женская фигура. Недолго думая, он решил, будто эта женщина лежит в кровати. Затем, когда он присмотрелся тусклыми, безжизненными глазами, ему показалось, что кто-то сдергивает с него простыню.

Вдруг до него донесся чей-то искаженный голос:

— Кажется, все в порядке. Я подтверждаю, что он совместим.

Все это было очень странно, очень. Пятьдесят-Третьему казалось, что он находится под наркозом. У него не осталось ни желания сопротивляться, ни опасений, ни одной ясной мысли. Он просто лежал на столе, который точно копировал его формы, и не понимал, кто были те люди, которых он так хорошо знал раньше. То были доктор, председатель и женщина.

Он едва различал их слова:

— «Совместимая основная частота», «температурная инверсия», «период синхронизации и стабилизации».

Вдруг он улыбнулся, словно во сне, и мир чистилища ускользнул от него. И он навсегда забыл об этом мире.

Наступила долгая тишина, которую нельзя было назвать тишиной. В этой тишине он хотя и не слышал, но ощущал некие вибрации. А затем внезапно ему показалось, будто его втолкнули в золото утренней зари. Он увидел перед собой неземную красоту, которой никогда не мог видеть прежде. Казалось, он стоял в смущении и полузабытьи среди великолепного, приятного сердцу пейзажа. Вдалеке виднелись высокие шпили и башни, а вокруг него было много людей. Ему почудилось, будто прекрасная женская фигура подошла к нему и сказала:

— Пусть твое сердце будет добрым, сын мой, поскольку тебе предстоит вернуться в этот мир скорби. Пусть твое сердце останется добрым, чтобы мы всегда могли услышать тебя. Помни, что ты никогда не будешь, одинок, никогда не будешь забыт. И если ты станешь делать то, что подскажет тебе твоя совесть, то на твоем пути ты встретишь не беды, а лишь те испытания, что были уготованы тебе. И успешно завершив свое пребывание в Мире Скорби, ты вернешься сюда с ликованием. Отдохни, успокойся, да будет мир с тобой.

Фигура удалилась, а Пятьдесят-Три повернулся на бок, лежа на постели, или на столе, или на чем бы там ни было, и задремал, пребывая в мире. И никогда больше не всплывало в его сознании ничто из того, что с ним случилось.

Тауэр-Хамлетс — один из рабочих районов лондонского Ист-Энда; в этом районе находилось большое число промышленных предприятий. Застроен старыми домами. Район примыкает к Тауэру. — Прим. перев.

Дартмур — тюрьма, построенная в 1809 первоначально для французских военнопленных в районе Дартмур, в графстве Девоншир. — Прим. перев.

Буры — голландские колонисты в Южной Африке, а также их отпрыски и потомки. «Датч» [Dutch] по-английски — голландцы. — Прим. перев.

Момбаса — город в Кении. — Прим. перев.

Глава 6