Тибетский лама

Глава 6

Алджернон резко вздрогнул во сне. Алджернон? Пятьдесят-Три? Кем бы он ни был сейчас — он резко вздрогнул во сне. Нет, то был не сон. Это был самый жуткий кошмар, который ему доводилось видеть. Ему представлялось землетрясение, которое случилось возле Мессины, или в Салониках, где рушились здания, где разверзалась твердь и где люди гибли, раздавленные в бездонной пасти Земли.

Это было ужасно. Ужасно. Это была самое плохое из всего, что ему довелось пережить, и самое худшее из всего, что он мог вообразить. Ему казалось, будто его самого перемололи и раздавили. Вдруг, в этом путаном кошмаре ему привиделось, будто в Конго его поймал громадный удав, который насильно запихнул его себе в глотку.

Казалось, весь мир перевернулся вверх дном. Казалось, будто все трясется вокруг. Была боль, были судороги. Он чувствовал себя уничтоженным, запуганным.

Где-то вдалеке послышался приглушенный крик. Как будто этот крик доносился сквозь слой воды и какой-то плотной массы. Едва помня себя от боли, он с трудом расслышал, как чей-то голос сказал:

— Мартин, Мартин, вызови такси — у меня началось.

У него появилось туманное — очень туманное — чувство, что где-то однажды ему уже приходилось слышать это имя. Но нет, как он ни старался, он не мог вспомнить, что это имя значило для него или кому оно принадлежало.

Условия, в которых он находился, были просто ужасными. Что-то все туже и туже сжимало его. Невыносимо громко булькала какая-то жидкость. На какое-то мгновение ему показалось, что он упал в сточную трубу. Температура все увеличивалась, и общее состояние было отвратительным.

Внезапным и мощным толчком его повернуло вверх ногами, и он ощутил жуткую боль в задней части шеи. Появилось особое ощущение движения, которое нельзя было сравнить ни с чем, что он испытывал прежде. Ему показалось, словно его душат, словно всего его окунули в какую-то жидкость.

— Но разве такое возможно? — думал он. — Человек не может жить в жидкости. Во всяком случае, так повелось с тех самых пор, как мы вышли из моря.

Толчки и тряска продолжались еще какое-то время, а потом был один Сильный толчок, и сильно приглушенный веселый мужской голос проворчал:

— Осторожней, приятель! Осторожней! Ты же не хочешь, чтобы она родила прямо здесь, в такси?

В ответ послышалось невнятное бормотание — настолько глухое, что ничего нельзя было разобрать. Алджернон в смятении чуть не лишился ума. Все происходившее было ему совершенно непонятно. Он не понимал, где он, и не знал, что с ним происходит. Все, что с ним творилось, было фантастически ужасно. В таких условиях он не мог действовать как разумное существо. В его сознании всплывали неясные воспоминания. То было нечто связанное с ножом или опасной бритвой. Это был какой-то дурной сон! Ему снилось, будто он наполовину отрубил себе голову. А потом он наблюдал за собой, зависнув под потолком в том же положении, как и сейчас, — вверх ногами. Он видел себя мертвым и лежащим на полу. Смешно и, конечно же, совершенно абсурдно, однако что за ночной кошмар он видит сейчас? Кто он сейчас? Ему казалось, что он был узником, осужденным за какое-то преступление. Он решительно не понимал, что это все значит. Бедняга был на грани помешательства от всей этой путаницы, от горя и от предчувствия неминуемой смерти.

А тряска все продолжалась.

— Осторожней! Говорю же тебе — осторожней. Аккуратненько, поддерживай ее сзади, ну!

Все эти приглушенные звуки казались ненастоящими, а их звучание было удивительно грубым. Такой голос был у торговца, который стоял в одном из закоулков рынка Бермондси в Лондоне. Но какое отношение он имеет к рынку Бермондси сейчас? Где он? Он попытался почесать голову, попробовал протереть глаза, но, к своему ужасу, обнаружил, что

весь он обмотан чем-то похожим на провод. Ему снова подумалось, что, должно быть, он попал в нижний астрал, поскольку его движения были скованы — а это так мешало медитировать. Вдруг ему показалось, он находится в бассейне с водой. А до этого вода казалась ему липкой массой — это когда он был в нижнем астрале… А разве он бывал когда-нибудь в нижнем астрале? И что такое этот «нижний астрал»? Ошеломленный, он пытался заставить свой медлительный ум обыскать закоулки памяти. Но нет, его воспоминания были неясны, ничто не вспоминалось отчетливо.

— О, Господи! — думал он. — Вероятно, я сошел с ума и теперь нахожусь в приюте для умалишенных. Должно быть, меня преследуют кошмарные галлюцинации. То, что мне мерещится, не могло бы случиться ни с одним человеком. Как мог я, член такого древнего и уважаемого семейства, так низко пасть? Наш род всегда уважали за уравновешенность и здравомыслие. Господи, что со мной стряслось?

Его внезапно тряхнуло — вот это было самое непостижимое. Резкий толчок, а затем снова боль. Он едва расслышал чей-то вопль. Обычно — думалось ему — вопль звучит высоко, но сейчас все звуки стали приглушенными. Все казалось ему таким странным. Все перестало иметь какой-либо смысл. Он улегся на то, в чем он находился, и понял, что на этот раз он лежит лицом вниз. Вдруг от внезапной встряски он закружился, как в водовороте, после чего вновь оказался на спине, дрожа каждой клеткой своего тела и содрогаясь от ужаса.

— Я дрожу? — с ужасом спросил он себя. — Я чуть не ополоумел от страха. И это я — офицер и джентльмен? Да что ж это за напасть такая на меня нашла? Наверняка у меня какое-то серьезное умственное расстройство. Я боюсь за свое будущее!

Он пытался прояснить свой рассудок. Напрягая всю мощь своего ума, он старался размышлять о том, что с ним случилось и что происходит сейчас. Но из этого не получалось ничего, кроме путаных, невероятных ощущений. То ему мерещилось, будто он стоит перед Комиссией, то вдруг он строил какие-то планы. А потом ему представилось, что он лежит на столе… Нет, все было тщетно. Мысли отскакивали от мозга рикошетом, и на какое-то мгновенье в сознании воцарилась пустота.

Опять началось мощное движение, Опять ему показалось, что какой-то удав боа обвил его своими кольцами, а теперь готовится раздавить и переварить его в своем желудке. И с этим ничего нельзя было поделать.

Он находился в состоянии полного ужаса. Все было очень скверно. Когда впервые он мог изведать силу объятий боа-констриктора? И как он мог вообще попасть туда, где водятся подобные твари? Все это казалось ему непостижимым.

Истошный вопль, слабо заглушаемый той средой, в которой он находился, потряс его до глубины души. Тут его стало сильно выкручивать и разрывать, и ему показалось, будто его голову отрывают от тела.

— Ах Ты, Господи! — думал он. — Должно быть, это ПРАВДА, что я ПЕРЕРЕЗАЛ себе горло, а теперь голова отпадает. Господи, что же мне делать?

С потрясающей силой и ужасающей внезапностью на него вдруг хлынул поток воды, и он вдруг очутился на чем-то мягком. Он почувствовал, что задыхается, и стал барахтаться. Его лицо было накрыто чем-то теплым. Вдруг, к своему ужасу, он ощутил пульсации, пульсации, пульсации — какая-то сила проталкивала его сквозь какой-то очень узкий, тугой и цепкий канал. И какой-то предмет — шнур, прикрепленный где-то посередине его тела, — удерживал его на месте. Он почувствовал, что этот шнур обвился вокруг его ног. Он сильно брыкнулся, пытаясь освободиться от этого шнура, чтобы не задохнуться в этой сырости и темноте. Он брыкнулся еще раз, и опять дикий крик раздался откуда-то сверху. Потом наступила сильнейшая конвульсия, и, вращаясь, он прорвался из темноты к свету, который оказался настолько ярким, что он подумал, что сейчас ослепнет. Он ничего не видел, но ощутил, что из прежней теплой среды попал в какое-то неопределенное и холодное пространство. Холод, казалось, пронизывал его до костей, и он задрожал. К своему изумлению, он обнаружил, что насквозь промок. А потом кто-то схватил его за лодыжки и взметнул в воздух вверх ногами.

Послышалось резкое «шлеп, шлеп!». Кто-то отшлепал его по ягодицам. Тогда он раскрыл рот и протестующе возопил против столь грубого обращения с беспомощным телом офицера и джентльмена. И с этим первым гневным криком все воспоминания минувших времен растаяли в нем, как тают сны на заре нового дня. И на свет появился ребенок.

Конечно, не каждый малыш испытывает подобные переживания, поскольку обыкновенное дитя, пока оно не родится, представляет собой всего лишь бессознательную массу протоплазмы. И только когда оно родится, у него включается сознание. Но в случае с Алджерноном, или с Пятьдесят-Три, или как бы там вы его ни назвали, дело происходило иначе, поскольку он был самоубийцей и поскольку это был поистине чрезвычайно «тяжелый случай». Кроме того, здесь присутствовал дополнительный фактор: эта личность — эта сущность — должна была вернуться назад с определенной целью. Ему было уготовано особое призвание, а известие об этом призвании должно было прийти к нему из астрального мира в тот самый момент, когда он явится на свет. Это известие уже содержалось в ментальной матрице новорожденного малыша.

Некоторое время ребенка то укладывали, то переносили с места на место. С ним что-то делали: отрезали что-то лишнее, что было прикреплено к его телу, хотя сам малыш относился к этому совершенно равнодушно. Алджернон исчез. Теперь это был безымянный ребенок. Но после нескольких дней, проведенных в больнице, он обнаружил рядом с собой расплывчатые тени.

— Агу, — послышался грубоватый голос. — Вот дьяволенок-то, а? Как думаешь назвать его, Мэри?

Мать, нежно смотревшая на своего первенца, повернулась к только что вошедшему человеку и сказала:

— Да вот Аланом думаем назвать его. Мы решили, что, если будет девочка, то назовем ее Алисой, а мальчика станем звать Аланом. Вот пускай и будет Алан.

По прошествии нескольких дней Мартин навестил жену в больнице, откуда они вышли вместе, неся на руках маленький сверток, которому предстояло начать новую жизнь на Земле. И никто из них тогда еще не знал, что жизнь эта продлится всего тридцать лет. Малыша забрали домой — в тот район, который считался довольно презентабельной частью Уоппинга. Отсюда были хорошо слышны гудки буксирных катеров, доносившиеся с Темзы — со стороны лондонской гавани, где прибывавшие пароходы своим ревом приветствовали порт, а отчаливавшие суда прощались с ним воем сирен, отплывая в дальние края — возможно, даже на другой конец света. А в маленьком доме, что находился неподалеку от причала Уоппинг-Стэйрз, спал маленький мальчик. Он спал в комнате над магазином, где позже ему предстояло мыть картофель, сортировать овощи и срезать с них гнилую ботву. Но пока этот малыш должен был отдохнуть, немного подрасти и привыкнуть к новой жизни.

Время все текло, как ему и положено. Ведь оно никогда не останавливается! И мальчугану стало уже четыре года от роду. В тот теплый воскресный день, после обеда, он сидел на коленях у своего дедушки Бонда, как вдруг дед нагнулся к нему и сказал:

— Послушай, а кем ты станешь, когда вырастешь, парень? Мальчик что-то лепетал, рассматривая свои пальчики, а затем несколько раз повторил, как это обычно делают дети:

— Дохтолом, дохтолом.

Сказав так, он спрыгнул с дедовых колен и застенчиво убежал.

— Знаешь, дед, — сказала Мэри, — это странно, и я в толк не возьму почему, но сдается мне, будто тянет его ко всему, что с медициной связано, а мальцу-то всего четыре годка от роду. Как доктор к нам придет, так он у него тотчас трубку отнимет. Трубка эта, которую доктора на шее носят.

— Стетоскоп, — подсказал дедушка.

— Да, да, вот я и говорю — стетоскоп, — молвила Мэри Бонд. — Кабы знать, к чему бы это. Кажется, оно ему и впрямь в сердечко запало. И какой из него доктор — в нашем-то положении?

Время по-прежнему шло. Алану Бонду исполнилось десять лет, и как для десятилетнего паренька он довольно прилежно учился в школе. Его учитель однажды сказал:

— Не знаю, что мне делать с Аланом, сударыня. Он так упорно занимается. А для мальчика это совершенно неестественно. Он все время твердит о лекарском ремесле и обо всем таком прочем. Это просто трагедия какая-то, поскольку я ничего не имею против, но как он сможет стать доктором?

Мэри Бонд постоянно думала об этом. Она размышляла над этим долгими тихими ночами, когда тишину ночи нарушали только доносившиеся с улицы сигналы машин, к которым у нее давно выработался иммунитет, да гудки пароходов с Темзы, к которым она тоже давно привыкла. Она думала долго и напряженно, и вот как-то раз, во время беседы с соседом, у нее возникла идея. Сосед сказал ей:

— А знаете, Мэри, сейчас придумали новую схему страхования людей. По этой схеме, если у вас есть маленький ребенок, вы можете застраховать его. Вам придется платить всего несколько пенсов в неделю, но раз в неделю платить нужно обязательно. А затем, по достижении определенного возраста, который вы оговорите со страховым агентом,

ваш мальчик может получить большую сумму денег, которых ему хватит, чтобы окончить медицинскую школу. Я знаю, что есть такая схема, я знаю парня, который так поступил. Сейчас он уже адвокат. Я попрошу Боба Миллера подойти к вам и переговорить об этом. Он дока во всех этих страховых делах.

Исполненный лучших намерений и планов о будущем своего ближнего, сосед умчался прочь.

Годы шли. Наконец Алан Бонд поступил в среднюю школу. В первый день пребывания в школе директор провел с ним собеседование:

— Так, мой мальчик, и кем же ты предполагаешь стать, когда окончишь школу?

— Я хочу стать врачом, сэр, — сказал Алан Бонд, уверенно глядя в глаза директора школы.

— Ну что ж, мой мальчик, это неплохо, что у тебя столь высокие устремления. Но тебе придется усердно учиться, чтобы стать врачом. И потребуются солидные стипендии, поскольку твои родители не смогут оплатить твое обучение в медицинской школе, а также принять на себя связанные с этим дополнительные расходы. Я предлагаю тебе, мой мальчик, подыскать себе другой вариант, который, так сказать, удовлетворял бы твоим амбициям.

— Черт тебя побери, сынок! — сказал ему Мартин Бонд. — Отложи ты хоть на минуту эту свою чертову книгу! Я тебе велел почистить эту картошку? Наша постоянная покупательница миссис Поттер будет покупать товар где угодно, но только не у нас, если мы станем продавать ей картошку вместе с землей. Закрой сейчас же свою книжку! Я сказал: закрой и почисти эти картофелины! Я хочу, чтоб они блестели. А когда заблестят — отнесешь их наверх миссис Поттер.

Отец ушел, раздраженно бормоча себе под нос:

— Черт-те что! Почему эти дети в своих мечтах вечно стараются прыгнуть выше головы? Этот парень только об одном и думает — только и думает, чтобы стать доктором. А откуда, черт побери, мне взять денег, чтобы он выучился на доктора?

Но про себя он подумал:

— В школе-то, говорят, у него все идет ладно! И когда дело до мозгов доходит, так он всегда первый — по отметкам видать. Да, парень старается в учебе изо всех сил — на стипендию тянет. Зря я, пожалуй, на него взъелся. И то сказать — разве он сможет толком учиться, когда у него перед глазами книга, а я его гоню картошку чистить? Пойду помогу ему. Папа Бонд вернулся туда, где его сын сидел на трехногом табурете перед ванной. В левой руке мальчик держал книгу, в которую и смотрел, а правой торопливо нащупывал картофелину, потом бросал ее в ванну с водой, а затем, слегка пополоскав и помотав ею в воздухе, бросал на стопку свернутых газет.

— Дай-ка я немного помогу тебе, парень. А когда мы закончим, ты сможешь идти заниматься дальше. Ты пойми — я не сержусь, но я должен зарабатывать на жизнь. Тебя нужно содержать, маму твою, да и себя заодно. А ведь еще нужно уплатить аренду, отдать налоги — за все нужно платить. А правительству наплевать на нас. Пойдем, помоем их вместе — картошки-то.

Завершился учебный год. Директор школы и учителя стояли на помосте. Здесь же присутствовали члены школьного совета. А в Торжественном Павильоне сидели дети, нарядно одетые в выходное платье — чистые, стеснительные и неловкие. Рядом с ними, взволнованные непривычностью обстановки, сидели родители и родственники. То тут, то там какой-нибудь мучимый жаждой человек украдкой бросал горящий взгляд сквозь окна на двери ближайшей пивнушки, но сегодня был День Призов, День Речей и тому подобного, а поэтому страждущим приходилось сидеть и терпеть. Кто-нибудь из них думал про себя:

— Ладно, так вас растак! Я-то являюсь в школу всего один раз в год, а им, несчастным, приходится ходить туда каждый день!

Директор школы встал и тщательно поправил очки на своей переносице. Он откашлялся и подслеповато окинул взглядом собравшуюся перед ним аудиторию.

— Я имею большое удовольствие сообщить вам, — чрезвычайно ученым тоном сказал он, — что Алан Бонд достиг феноменальных успехов за прошедший учебный год. Он полностью следовал нашей методике, и мне очень приятно сообщить вам, что он награжден стипендией, которая позволит ему учиться на подготовительном отделении медицинской школы Сент-Мэгготс.

Директор остановился, чтобы подождать, пока схлынет волна бурных аплодисментов, а потом, поднятой вверх рукой призывая к тишине, продолжил:

— Он получил эту стипендию, которая прежде еще никогда не присуждалась мальчикам из нашей округи. Давайте же все мы пожелаем ему наилучших успехов в его карьере, когда после четырех лет учебы в этой школе он успешно сдаст экзамен и станет врачом. Сейчас ему предоставляется такая возможность.

Директор принялся рыться в лежавших перед ним на кафедре бумагах, как вдруг вся эта кипа бумаг взвилась в воздух, и листы разлетелись над помостом. Учителя поспешно согнулись и стали подбирать упавшие листы, аккуратно разбирая их и возвращая на кафедру.

Директор школы пошелестел бумагами и извлек одну из них.

— Алан Бонд, — сказал он, — прошу вас подойти ко мне и получить этот Диплом и Грамоту о присуждении вам вышеназванной стипендии.

— Ну, я не знаю! — сказал отец, когда они пришли домой и Алан показал родителям приказ о стипендии. — Сдается мне, сын мой Алан, что ты слишком занесся в своих мечтах. Мы всего лишь зеленщики. В нашей семье нет ни врачей, ни адвокатов. В толк не возьму, откуда у тебя эти дикие идеи.

— Но, отец, — вскричал в отчаянии Алан, — ведь я мечтал о том, чтобы стать доктором, с тех самых пор, как научился говорить. И учась в школе, я трудился, я экономил, я отказывал себе в удовольствиях ради учебы и ради стипендии. И сейчас, когда я, наконец, получил стипендию, ты опять решил чинить мне препятствия.

Мэри Бонд, мать Алана, сидела молча. Только по рукам, которые она не могла удержать в покое, было видно, как ей сейчас тяжело. Отец и мать посмотрели друг на друга, а затем отец сказал:

— Пойми, Алан, мы не пытаемся тебя удержать, мы не хотим лишать тебя шанса. Но смотри — вот перед тобой листок бумаги. Что сказано в этом листке? В нем сказано только то, что ты можешь учиться, в определенной школе и что твое обучение будет бесплатным. Но где найти средства на все остальное — на всякие книги, все эти инструменты и все такое прочее?

Он беспомощно посмотрел на сына и продолжил:

— Да, конечно, ты можешь по-прежнему жить с нами, парень, и при этом ты можешь бесплатно столоваться у нас. Ты сможешь также подрабатывать после занятий и таким образом прикупать себе что-нибудь. Но все равно у нас не хватит денег, чтобы купить множество всяких дорогих вещей. Сейчас мы едва сводим концы с концами, чтобы в будущем жить хоть немного получше. Так что крепко подумай над этим, парень. Я понимаю, что и твоя мать хотела бы, чтобы ты стал врачом. Но быть бедным врачом — это ужасно, поскольку у тебя не будет денег для дальнейшего роста. Мэри Бонд сказала:

— Алан, ты же знаешь, что бывает с докторами-неудачниками, правда же? Ты же знаешь, что бывает с докторами, которые не могут совершенствоваться в своей профессии, ведь так?

Алан с горечью посмотрел на нее и сказал:

— Я знаю одни только сплетни, которые мне рассказывали, чтобы меня отговорить. Мне говорили, что если студент-медик провалит экзамены или если врач лишится практики, то его могут взять лишь коммивояжером в какую-нибудь фармацевтическую фирму. Хорошо, ну и что? — вопрошал он. — У меня не было неудач. Я еще только начинаю жить. И уж если мне придется потерпеть поражение, то я смогу зарабатывать на жизнь, даже продавая лекарства. Это все равно куда лучше, чем таскать мешки с картошкой, считать ананасы и прочую дрянь.

— Прекрати, Алан, — сказала ему мать. — Не смей насмехаться над ремеслом своего отца. Ведь он заботится сейчас о тебе, а ты не проявляешь к нему никакого уважения. Ты стал слишком заносчив. Не пора ли опуститься на землю?

Затем, после долгого напряженного молчания, она сказала:

— Алан, Алан, почему ты не согласился работать в страховой конторе, как предлагал тебе дядя Берт? Ведь это же верный заработок, и если бы ты трудился усердно, то, возможно, мог бы стать даже диспашером. Может, ты еще подумаешь об этом, Алан?

С мрачным видом юноша вышел из комнаты. Его родители молча посмотрели друг на друга. Затем послышался звук его шагов по деревянной лестнице, что была рядом с магазином. Резко хлопнула дверь, что вела на улицу, и шаги зазвучали теперь уже на тротуаре.

— И чего ему не иметься — ума не приложу, — сказал Мартин Бонд. — Как только мы сподобились родить такого на свет! Ведь едва научившись говорить, он бесконечно и упорно твердил, что желает стать доктором. Почему, черт возьми, он не может утихомириться, как другие мальчишки, и выбрать себе ремесло поскромнее? Ну, скажите мне, почему он не может этого сделать!

Его жена молча трудилась, заштопывая много раз перештопанные носки, а на ее щеках блестели слезы. Наконец она подняла на мужа глаза и сказала:

— Ох, я не знаю, Мартин. Иногда мне кажется, что мы слишком несправедливы к нему. В конце концов, это же хорошо, что у него есть цель. Ведь нет ничего ужасного в том, чтобы быть доктором, правда?

Мартин фыркнул и сказал в сердцах:

— Ну, не знаю. Как по мне — жить бы на земле доброй, да вкушать плоды ее. Для меня и того довольно. Ай, да ну вас — чего с парнем говорить, когда у него бабьими мыслями башка забита! Только неправильно это все. Пойдука я лучше в магазин.

С этими словами он сердито вскочил и зашагал вниз по ступеням.

Мэри Бонд оставила свое занятие и сидела, глядя в окно. Наконец она встала, прошла в спальню, где подле кровати встала на колени, молясь о том, чтобы Бог наставил и укрепил ее. Прошли долгие минуты, прежде чем она снова поднялась и, шмыгнув носом, подумала про себя:

— Забавная вещь — все пасторы утверждают, что, когда нам трудно, мы должны молиться. И я молюсь, но ни разу в жизни никто не ответил на мои молитвы. Пожалуй, что все это суеверие, — так я считаю.

Шмыгая носом, она вышла из спальни и, утирая передником глаза, принялась готовить ужин.

С мрачным видом Алан шел по тротуару. От нечего делать он пнул ногой лежавшую на дороге консервную банку. Нарочно ли это случилось или нечаянно? Он пнул эту банку сильнее, и она, описав в воздухе дугу, легонько звякнула, ударившись о какую-то металлическую пластинку на стене дома. Алан виновато оглянулся вокруг, и уже хотел, было подобру-поздорову убежать, но вдруг взгляд его упал на эту металлическую пластинку.

— Доктор медицины Р. Томпсон, — прочитал он. Он подошел к пластинке поближе. Оказалось, это была латунная табличка с покрытой черным лаком гравировкой. Он ласково погладил ее пальцами. Какое-то время он так и стоял здесь, благоговейно взирая на эту прибитую к стене табличку.

— В чем дело, старина? — спросил его приветливый голос, и теплая ладонь опустилась ему на плечо. Алан в испуге отпрянул и, повернув голову, встретился лицом к лицу с самым настоящим доктором, который улыбался ему.

— Ой, простите, доктор Томпсон, я не хотел сделать ничего плохого, — несколько смущенно сказал мальчик. Доктор улыбнулся ему и ответил:

— Ну-ну, что за страдальческое лицо! Ты что же, юноша, решил принять на себя все горести этого мира?

— Что-то вроде того, — с нотками глубокого уныния в голосе ответил Алан.

Доктор мельком поглядел на часы, а затем обнял мальчика за плечо:

— Давай-ка, парень, зайдем в дом. Давай поговорим о том, что ты там натворил. Небось, довел девушку до затруднительного положения или что-то вроде того? А ее отец, должно быть, теперь преследует тебя? Ну-ка входи. Давай подумаем, как помочь твоему горю.

Доктор любезно провел нерешительного мальчишку через калитку, а затем немного вверх по дорожке — в операционную.

— Миссис Симмондс, — позвал он, подойдя к двери, — не подадите ли вы нам чаю и не осталось ли у вас сладкого печенья? Или ваш ленивый супруг уже все слопал?

Откуда-то из глубины дома ему ответил приглушенный голос. Доктор вернулся в свою операционную и сказал:

— Давай, парень, располагайся. Сейчас мы с тобой выпьем по чашечке чайку, а там будет видно.

Вскоре появилась миссис Симмондс с подносом, на котором стояли две чашки, кувшин с молоком, сахарница, изысканный серебряный чайник и, конечно же, обязательный серебряный кувшин с горячей водой. Миссис долго терзалась вопросом, подать ли ей лучший серебряный заварной чайник или обычный, фарфоровый. Но затем она решила, что доктор, очевидно, принимает у себя какую-то очень важную персону, а иначе он не стал бы ее звать: операций на этот час назначено не было, и ничего такого не ожидалось. Она даже не могла понять, что доктор делает дома в такое время. Поэтому, когда она вошла, лучший фарфор, лучший заварной чайник и лучшая улыбка на ее лице — все было при ней. И тут от изумления у нее буквально челюсть отвалилась — она-то думала, что здесь сидит по меньшей мере лорд или леди

либо солидные бизнесмены из района Лондонского Пула. Но тот, кого она увидела, скорее, напоминал унылого ученика-недокормыша. Да, она сразу поняла, что это и был какой-то школьник, хотя для школьника он, вроде бы, был уже староват. Однако она твердо решила, что это ее не касается. Поэтому она аккуратно поставила поднос перед доктором, слегка поклонилась в смущении и вышла, закрыв за собою дверь. Разливая по чашкам чай, доктор спросил:

— Как ты любишь пить чай, парень? Сперва молоко? Или тебе, как и мне, все равно — лишь бы было что-то мокрое, теплое и достаточно сладкое?

Алан тупо кивнул. Он не знал, как вести себя и что говорить. Он был целиком поглощен своим горем и мыслью о том, что он опять проиграл. И он поймал себя на этой мысли. Почему он сказал «опять»? Что он имел в виду? Он не знал. Было нечто такое, что давило на его подсознание, — нечто такое, что ему следовало знать… Или не следовало? В смущении он потер голову руками.

— Что с тобой, парень? С тобой ВСЕ в порядке или нет? Ну-ка отведай чаю, поклюй сладкого печенья и расскажи мне, что с тобой стряслось. У нас масса времени — у меня полдня свободно, так что давай попытаемся выяснить, что с тобой произошло и как тебе помочь.

Бедный Алан не очень-то привык к доброжелательному и вежливому обращению. Его всегда считали чудаком — как в семье, так и в округе, где о нем говорили: «это тот сын зеленщика, которого обуяли грандиозные идеи». А сейчас слова любезного доктора растопили его сердце, и он залился горючими слезами. Рыдания сотрясали его тело. Доктор очень озабоченно посмотрел на него и сказал:

— Все хорошо, парень, все хорошо. Дай волю своим слезам. В этом нет ничего плохого. Хорошенько прочисти свой организм. Давай не стесняйся — тебе нужно выплакаться, и в этом нет ничего предосудительного. Ты знаешь, что даже старый Уинни Черчилль порой проливает слезы? А если ему можно, значит, можно и тебе. Ведь так?

Алан стыдливо вытер лицо носовым платком. Доктор был поражен тому, каким чистым был этот платок. А когда этот мальчик поднес платок к глазам, доктор Томпсон заметил, что его руки также были чисты.

Ногти на руках были аккуратно подстрижены, и под ними совершенно не было грязи. Теперь этот мальчишка вырос в глазах доктора сразу на несколько ступеней.

— Ну-ка, парень, отведай этого напитка, — сказал доктор, ставя перед Аланом чашку с чаем. — Только размешай хорошенько — там, небось, целый пуд сахару. Сахар, знаешь ли, прибавляет силы. Ну, давай, приступай.

Алан пил чай и нервно грыз сладкое печенье. Затем доктор наполнил чашки снова и, поставив чай перед мальчиком, изрек:

— В подобном настроении, парень, тебе лучше бы сбросить груз с души. Должно быть, это нечто отвратительное. А разделенная ноша — это половина ноши, вот так-то.

Алан всхлипнул и снова вытер нежданно набежавшие слезы. А затем его словно прорвало. Он поведал о том, что первой его мыслью с самого детства, его самым сильным желанием было желание стать врачом. Он рассказал и о том, что, едва научившись выговаривать слова и складывать из них первые фразы, он произнес: «Буду дохтолом». Он рассказал доктору Томпсону, как все это время, лишая себя ребяческих утех, он все учился и учился. Как вместо того, чтобы читать приключенческие романы, фантастику и тому подобное, он брал в библиотеке специальную литературу, чем изрядно пугал библиотекаршу, которая решила, что желание столь юного подростка побольше узнать из анатомии является проявлением нездорового интереса к этому предмету.

— Но я ничего не мог с собой поделать, доктор. Решительно ничего, — говорил Алан, волнуясь. — Это было выше моих сил, словно что-то управляло мною. Я не знаю, что это было. Я знаю лишь, что меня влечет, непреодолимо влечет к профессии врача — не важно, какого именно. А сегодня вечером мои родители напали на меня с упреками, говоря, что я слишком высоко о себе возомнил и что я ни на что не гожусь.

Он опять погрузился в молчание. Доктор положил руку ему на плечо и тихо сказал:

— А скажи мне, парень, с чего разразился этот вечерний скандал? Алан заерзал на месте и сказал:

— Доктор, вы не поверите, но я лучший ученик в своем классе и лучший ученик во всей нашей школе. Когда закончился учебный год, наш директор школы, мистер Хейл, сказал мне, что я удостоен специальной стипендии для учебы на подготовительном отделении медицинской школы Сент-Мэгготс, а мои родители, они… — тут он опять едва не расплакался. При этом он нервно теребил в своих пальцах платок, завязывая его узлами.

— Эх, парень, так уж заведено, — сказал доктор. — Родители всегда думают, что они могут управлять судьбами тех, кого произвели на свет. Иногда это приводит к тяжким последствиям. Но ничего, парень, сейчас поглядим, что нам удастся выяснить. Так ты говоришь, что учился в средней школе, директором которой был мистер Хейл? Что ж, я очень хорошо знаю мистера Хейла — он один из моих пациентов. Ладно, давай посмотрим, что он нам скажет.

Доктор заглянул в свой телефонный справочник, быстро отыскал в нем имя директора школы и номер его телефона и тут же ему позвонил.

— Добрый вечер, Хейл, — сказал доктор Томпсон. — Здесь у меня молодой человек — очень толковый юноша, на мой взгляд. Так вот он говорит, что вы рекомендовали его на получение специальной стипендии… Ах Ты, Господи! — изумленно воскликнул доктор. — Хейл, я забыл спросить у этого мальчика его имя!

Директор, который был на другом конце линии, рассмеялся и сказал:

— Да, конечно, я знаю его — это Алан Бонд, очень одаренный юноша. Он работал как каторжный все годы в школе. Когда он только поступил к нам, я боялся, что из него выйдет неудачник, но потом он ни разу не дал мне повода в нем усомниться. Да, все верно, это наш лучший ученик. Он получил наивысшие баллы и достиг наивысших результатов за всю историю нашей школы. Но… — тут голос директора замер, но затем он продолжил: — Мне жаль этого парня. Видите ли, его родители испытывают финансовые затруднения. Они держат овощную лавку на нашей улице. Дела сейчас там идут неважно, и у них очень туго с деньгами. Даже не знаю, как мальчик справится со всем этим. Я был рад хоть чем-то ему помочь и действительно помог получить эту стипендию. Однако ему нужно гораздо больше денег.

— Хорошо, большое спасибо, Хейл. Я очень ценю ваше мнение, — сказал доктор Томпсон, вешая трубку. Затем он повернулся к Алану.

— Знаешь, парень, — сказал он, — в свое время у меня были такие же неприятности, что и у тебя. И мне приходилось сражаться за каждый дюйм, прокладывая дорогу к своей цели. В эту цель я вгрызался зубами и цеплялся за нее ногтями, чтобы, наконец, добиться своего. А теперь я скажу тебе, как мы поступим. Сейчас мы пойдем к твоим родителям. Как я тебе уже сказал, у меня свободна эта половина дня. И лучший способ потратить ее с толком — это помочь такому же бедняге, каким был и я, который переживает сейчас трудные времена. Пойдемте, юноша, не станем мешкать.

Доктор поднялся, и Алан последовал за ним. Подойдя к двери, доктор Томпсон дважды позвонил, а затем сказал:

— Послушайте, миссис Симмондс, я выйду на какое-то время. Вы не могли бы отвечать на звонки, если таковые будут?

Затем вместе они зашагали по улице — большой высокий доктор и мальчишка-недокормыш, которому еще только предстояло стать мужчиной. Пройдя вдоль по улице и приблизившись к магазинчику, они увидели, что в нем горел свет. Через окно им было видно, как Бонд-отец взвешивал мешки с товаром. Доктор шагнул к двери, резко постучал, и сложив ладони трубой, поднес их к своему лицу так, чтобы его хорошо было видно изнутри.

Мартин Бонд недовольно посмотрел, а затем отрицательно покачал головой. Четко, чтобы его можно было понять по губам, он произнес слово «закрыто», но тут за окном он разглядел своего сына и сказал про себя:

— Ай, Господи, что там еще стряслось? Что он натворил на этот раз? Тут он поспешил к двери и отпер засов. Доктор и Алан вошли, а Мартин Бонд поспешил снова запереть дверь на засов.

— Добрый вечер. Скажите, вы Мартин Бонд, так? — спросил доктор Томпсон. — Очень хорошо, а я доктор Томпсон. Как вам известно, я живу на этой улице и имею здесь свою практику. Я разговаривал с вашим мальчиком, и знаете, он оказался очень талантливым парнем. Я думаю, он заслуживает того, чтобы ему дали шанс.

— Довольно мне ваших разговоров, доктор, — грубо ответил ему Мартин Бонд. — Это не то место, где вам удалось бы выудить сколько-нибудь денег. Да вы и так неплохо устроились, как я посмотрю. Вы же достаточно имеете со своих клиентов и со всех этих Обществ взаимопомощи, что позволяет вам жить припеваючи. А мне приходится лезть из кожи вон. Ну да ладно, лучше скажите, что мой парень опять натворил, — поинтересовался он.

Доктор обернулся к Алану и сказал:

— Ты говорил, что получил особый диплом, а директор Хейл вручил тебе рекомендательное письмо. Ты не мог бы подняться наверх и принести мне эти бумаги?

Алан пулей метнулся наверх, и было слышно, как он топает по деревянным ступенькам. Доктор Томпсон повернулся к отцу Алана и сказал:

— Бонд, у вас очень способный мальчишка. Возможно даже, что он гений. Я только что разговаривал с директором его школы.

Мартин Бонд обрушился на него с гневом:

— А при чем здесь вы? Какое ВАМ до этого дело? Вы, что же, хотите довести мальчишку до беды? — допытывался он.

И тут лицо доктора помрачнело от гнева, но, все еще сдерживая себя, он сказал:

— Время от времени, Бонд, кто-нибудь прибывает на эту Землю, возможно, неся на себе груз прежней жизни. Я не знаю, как это объяснить, но у таких людей возникают сильные побуждения и очень сильные чувства. Но все это дается им не бесплатно. Кажется, ваш сын является одной из таких душ. Директор его школы решительно заявляет, что это яркий мальчик и что он рожден, чтобы стать врачом. Если вам кажется, что я сбиваю его с пути, то я советовал бы вам крепко подумать. Я пытаюсь ему помочь.

Алан примчался в лавку, сильно запыхавшись от бега. Он кротко протянул доктору диплом и копию письма от директора школы, а также уведомление от декана подготовительного отделения медицинской школы Сент-Мэгготс о получении оригинала этого рекомендательного письма. Доктор взял бумаги и молча прочел их от начала до конца. В наступившей тишине был слышен только шелест прочитанных страниц. Наконец, закончив читать, он сказал:

— Хорошо, все это убеждает меня, что ты должен получить свой шанс, Алан. Посмотрим, что мы сможем сделать.

Он немного постоял, обдумывая, как поступить, а затем обратился к отцу мальчика и сказал:

— Почему бы вам, вашей супруге и мне не поговорить об этом вместе? Мальчик определенно обладает блестящими способностями. Очевидно, что он должен выполнить какую-то свою миссию. Где мы могли бы поговорить?

Мартин повернулся к Алану и недовольно сказал:

— Добро раз ты заварил всю эту кашу и наделал тут столько шуму, то теперь стой здесь и жди, пока доктор будет говорить с твоей матерью

и со мной.

Сказав так, он повел доктора из магазина на лестницу Тщательно прикрыв за собой лестничную дверь, он позвал:

— Мать! Я веду с собой доктора Томсона. Он хочет поговорить с нами об Алане.

Мэри Бонд, которая была наверху, бросилась к лестнице, бормоча про себя: — О, Боже! Что этот мальчишка ОПЯТЬ натворил?

Уоппинг — один из районов Лондона. — Прим. перев.

Диспашер — специалист в области морского права. Устанавливает доли и распределение расходов, которые будут нести владелец судна, владелец перевозимого груза и лицо, оплачивающее фрахт судна в случае аварии.

Лондонский Пул [Pool of London] — название участка Темзы ниже и несколько выше Лондонского моста; портовый и торговый район Лондона в те времена, о которых повествует автор.

Глава 7