Тибетский лама

Глава 8

В старом доме стояла такая тишина, какая бывает лишь в старом доме. Временами из темноты ночи доносилось бормотанье ветхой половицы, которая нечаянно терлась о свою соседку, а потом извинялась за то, что таким образом вторглась в ее личную жизнь. Старый дом отдыхал после трудного дня. Теперь дом уже не мог предаваться мечтам вплоть до теплого полудня. Старый дом сделался жертвой злого времени, налогов, конъюнктуры и недостатка средств на реконструкцию.

Старый дом был не рад толпам беспечных посетителей, которые волнами текли по коридорам и набивались в комнаты, подобно стадам обезумевших овец. Старый дом слышал, как стонут его половицы, и чувствовал, как провисают его брусья под непривычным грузом после стольких лет покоя и тишины. Но Семейству требовалось жить дальше и как-то зарабатывать деньги. Поэтому после долгих душевных терзаний и внутренних раздоров стороны решили сделать этот исторический особняк открытым для экскурсантов.

Построенный сотни лет назад, этот дом был поместьем человека из высшего общества, — человека, который верой и правдой служил своему королю и за свою преданность заслужил титул лорда-пэра. Дом был с любовью и добротно построен здоровыми и сильными рабочими, которые кормились пивом, сыром да еще хлебом и которые сделали все должным образом, поскольку считали делом чести трудиться на совесть. Поэтому дом выдержал…

Выдержал обжигающий летний зной и холодную зимнюю стужу, когда казалось, будто каждая балка вот-вот согнется под порывами ледяных ветров, которые бесновались вокруг. Лужайки подле дома были все еще хорошо ухожены. Фундамент дома был все еще хорошо защищен. Но кое-где начали скрипеть доски, кое-где арки просели от старости. И вот теперь, истоптанный ногами посетителей и замусоренный выброшенными детьми липкими конфетными бумажками, дом опять погрузился в тишину.

В старом доме стояла такая тишина, какая бывает лишь в старом доме. Где-то за стеной, пища и шурша, резвились мыши. Где-то в вышине ухала на луну сова. На улице холодный ночной ветер шелестел в карнизах и иногда стучал по окнам длинными ветвями. Но в том крыле дома никого не было. «Семья» жила сейчас в домике поменьше, который стоял на землях поместья и которым когда-то, в более благополучные времена, владели дворецкий и его супруга.

До блеска отполированный пол сиял при лунном свете, бросая таинственные блики на облицованные панелями стены. А в комнатах портреты предков мрачно бросали вниз невидящие взоры точно так же, как и много столетий тому назад.

В дальнем конце Большой Залы пробил без четверти двенадцать величественный «Дедушка». Где-то в серванте тихим эхом вторили бою часов треснувшие стекла. Из другой комнаты, что была неподалеку, тонким голоском «Дедушке» подпевала «Внучка».

На мгновение все стихло, как вдруг Дедушка заговорил:

— Эй, Внучка, ты здесь? Ты слышишь меня?

Послышался щелчок, потом с жужжанием повернулось колесико часового механизма, а затем послышался тоненький голосок Внучки:

— Конечно, Дедушка, я слушаю тебя. Должно быть, ты хочешь что-нибудь рассказать мне сегодня ночью?

Тихим голосом Дедушка шептал: «тик-так, тик-так, тик-так», и вдруг он заговорил громче:

— Знаешь, Внучка, я родился в конце XVII века. Впервые люди отполировали мое длинное тело в 1675, и как только мой маятник начал ходить, я тут же стал размышлять о странностях жизни. И сколько лет я жил — столько и думал. Люди, которые нас окружают, живут так мало, им не хватает времени, чтобы подумать обо всем том, что следует знать о жизни. А ты хотела бы знать об этом, Внучка?

Внучка, покоившаяся на почетном месте в девичьей, слегка покачнулась, словно кивая вслед проезжавшему мимо дома тяжелому локомотиву и сопровождавшим его товарным вагонам, а затем мягко сказала:

— Конечно, Дедушка, я бы очень хотела знать, о чем ты думал много веков подряд. Ты рассказывай, а я стану слушать тебя до тех пор, пока исполнится мое Предназначение и я пробью новый час. Ты рассказывай, Дедушка, и знай, что я тебя слышу.

В горле у Дедушки что-то клокотало. Его длинный корпус был великолепен — будучи более семи футов в длину, он неясно вырисовывался в полумраке над натертым до блеска полом. На корпусе «Дедушки» не было никаких отпечатков пальцев, которые могли бы испортить его полировку, поскольку специальному лакею было поручено содержать этого замечательного представителя антиквариата в добром здравии, чистым и голосистым. Дедушкин лик — или циферблат — был направлен к лунному свету. Глядя в окно, которое было неподалеку, он мог обозревать обширный парк, где столетние деревья построились рядами, словно солдаты на параде. Под деревьями располагались усаженные густою травой лужайки. А кое-где росли рододендроны и множество разных кустов, привезенных из дальних земель.

А там, за кустами, куда Дедушкин взгляд уже не досягал, были славные луга. Те лошади и коровы, что жили в поместье, собирали здесь урожай душистых трав и так же, как старый дом, предавались мечтам.

Поближе — где именно, Дедушка не мог видеть, но так ему говорили — был весьма и весьма славный водоем шириной футов тридцать. Обо всем этом Дедушка узнал от Дорожных Часов. На поверхности пруда было множество больших лилий, на которых в определенное вре-мя года сидели и квакали жирные лягушки. Дедушке самому доводилось слышать их кваканье, и он думал о том, что механизм этих лягушек нуждался в смазке. Но Дорожные Часы объяснили ему истинное положение вещей, а также рассказали о рыбах, живших в пруду, и о прилежавшем к дальнему концу водоема птичнике, который был длиной футов тридцать, а высотой около десяти футов и где проживали разноцветные птицы.

Дедушка мысленно представлял себе все это. В своей памяти он вернулся на много столетий назад и увидел там лордов и леди, которые приближались к нему в своих великолепных нарядах, столь отличных от тех скучных, однообразных и грубых джинсовых комбинезонов, которые можно видеть на людях в нынешние дни всеобщего упадка. Дедушка размышлял, пока голос Внучки не пробудил его от этих дум.

— Дедушка, Дедушка, с тобой все в порядке? Я жду твоего рассказа. Ты ведь собирался многое поведать мне о прошлом, настоящем и будущем, а также о жизни и ее значении.

Дедушка откашлялся, в то время как его маятник продолжал шептать «тик-так, тик-так, тик-так», и заговорил:

— Внучка, — сказал он, — люди не осознают, что качающийся маятник представляет собою ответ на загадку Вселенной. Я старый хронометр, и я стою здесь уже так много лет, что основание моего корпуса искривилось, а мои механизмы скрипят при смене погоды. Но я должен кое-что тебе сказать. Нам, хронометрам старой Англии, известен ответ на загадку Вселенной. Нам известен Секрет Жизни, а также ведомы Секреты Потустороннего Мира.

Сказка, которую он поведал своей внучке, была новой, но она сочинялась веками. Эта сказка началась в незапамятные времена. Дедушка сказал, что в этой сказке ему придется объединить современную технологию с древней наукой, поскольку современная технология пока еще остается древней наукой.

— Деревья поведали мне, — сказал он, — что много-много тысяч лет назад была иная наука, иная цивилизация. И все, что сейчас считается современным, что принято называть последними изобретениями и современными процессами, — все это даже в те времена уже устарело.

Он на мгновение остановился и вдруг сказал:

— О, мне пора отбить новый час. Время пришло.

Он стоял в Большой Зале, крепкий и высокий, и тут изнутри его длинного корпуса раздался предварительный щелчок, потом послышались жужжание и мелодичный перелив. А затем он ударил полночь — двенадцатый час, когда один день умирает, а другой день рождается и начинается совершенно новый цикл. И, ударив в последний, двенадцатый раз, когда его молоточки остановились, дрожа, он терпеливо подождал, пока его Внучка пробьет тот же час для всех, кто вслушивается в тишину этой ночи.

«Внучка» была высока и стройна, не более ста лет от роду. У нее был очень приятный голос и чистая трель колокольчиков, в которой не было никаких фальшивых вибраций, а также никакого лязга и щелчков. И это было вполне естественно для столь юной особы, прожившей ничуть не более сотни лет. Теперь она стояла в лучах лунного света, проникавших сюда сквозь легкую тень от качавшихся за высоким окном ветвей. И пробегавшие по ее корпусу пальцы мерцавшего света украшали орнаментом ее башни и иногда касались ее стрелок, поднятых кверху, как руки человека, который молит о помощи в этот новорожденный день. Она слегка откашлялась, а затем ее колесики стали вращаться, молоточки поднялись и упали на прутья. Молоточками она отстучала свою песенку. Когда песня смолкла, часы начали бить: один, два, три, и так до двенадцати. На последнем, двенадцатом ударе она едва затрепетала, теряя все свои силы. Ее молоточки дрогнули, а гири, что были на концах цепей, тихо рокотали, ища новую опору внутри ее корпуса. Она кротко сказала:

— Прости, Дедушка, что я заставила тебя ждать. Я знаю, что на минуту отстала, Но скоро все наладится. Ты готов продолжать?

Дедушка улыбнулся своим мыслям.

«Все верно, — думал он, — молодежь должна уважать и почитать тех, кто намного старше». Он улыбнулся и сказал:

— Да, Внучка, я продолжу.

— Через века, — сказал Дедушка, — люди пронесли уверенность в том, что религия облегчит тягость их противоестественной жизни. Они всегда стремились увидеть в Боге своего личного Отца, Который должен был заботиться о них, следить за ними, смотреть только на них и быть с ними более обходительным, чем с другими людьми. Бог должен был быть всегда тем, — сказал Дедушка, — кто всемогущ, кому можно молиться и кто, как можно надеяться, даст благоприятный ответ на эти молитвы.

Внучка согласно кивнула. И еще она кивнула, сочувствуя проходившему мимо дома тяжелогруженому составу. А где-то неуклюжая мышь наскочила на украшение и опрометью забралась на стол. Пискнув от ужаса, мышь спрыгнула со стола, бросилась к ближайшей норе и нырнула в нее, неистово взмахнув в воздухе хвостом.

Дедушка продолжил свой рассказ.

— Мы должны также рассмотреть, — сказал он, — современную технологию, которая, конечно же, является лишь рецидивом технологии старой. Все сущее — все, что ЕСТЬ, — это всего лишь некие последовательности вибраций. Вибрация — это волна, которая вначале поднимается, а затем опускается вниз. Потом она снова идет вверх и опять опускается вниз — и так целую вечность, — точно так же как наши маятники качаются сначала в одну сторону, где останавливаются, а затем они качаются в другую сторону.

Дедушка на мгновение умолк и тихо похихикал, поскольку цепь пошла вниз и соскользнула с зубца латунного колеса, которое было у него внутри, а висевшая внизу гиря слегка покачнулась, словно радуясь тому, что она еще на один зубец приблизилась к земле.

— Я знаю, — сказал он, — что все сущее имеет свои позитивные и негативные фазы и движется от одной фазы к другой. Я знаю, — сказал он, придав своему голосу особую торжественность, — что в один период времени, когда Маятник Жизни идет в своем колебательном движении в одну сторону, ответственным за этот процесс является Бог Добра. Но по мере движения в этом направлении Бог Добра все более успокаивается в своем самодовольстве и перестает уделять достаточное внимание происходящему, а Маятник Жизни, остановившись, чтобы изменить направление, откатывается вниз. Бог Добра успокаивается, считая, что все в порядке, но Маятник движется вниз и приходит в другую точку своей амплитуды. А там Бог Зла, которого люди зовут Сатаной, алчно ждет, когда произойдет колебание сил и наступит его черед.

— Зло — это мощная сила, — заметил Дедушка. — Это весьма и весьма мощная сила. Добро не осознает всей силы зла. Поэтому Добро не прилагает к борьбе со злом достаточно больших усилий. И потому мы видим, как та злая сила, что зовется Сатаной, старается максимально использовать все свои возможности. Маятник Жизни идет вверх, и в конечной точке своей траектории он, как всегда, останавливается на какую-то долю секунды перед тем, как возобновить движение. В этот момент Бог Зла совершает самые большие свои злодеяния. А затем, когда Маятник вновь начинает опускаться, Бог Зла постепенно теряет свою силу, и по мере того, как Мятник поднимается кверху, то есть к Добру, оно снова восходит на трон.

— Ах, Дедушка, — донесся откуда-то из теней чей-то тихий голос, и сама похожая на тень, гладкая Черно-белая Кошка вдруг вынырнула из темноты и села в луче лунного света, пристально глядя на старые-! престарые часы.

— Дедушка, — сказала Кошка, — я бы могла влезть на твой корпус и сесть тебе на голову, но я очень тебя уважаю и не стану вести себя непочтительно. Расскажи нам еще что-нибудь.

Она прошлась по лучу лунного света и села, уставившись на часы. И чтобы не тратить времени даром, она решила умыть свою мордочку и ушки. Время от времени она смотрела вверх на старые часы, которые нежно глядели на нее и говорили:

— Погоди, Кошечка. Я ведь все-таки часы, и мое время ограничено. Мне придется сделать паузу и пробить четверть часа, чтобы все те люди, кто сейчас бодрствует, знали, что истекли первые пятнадцать минут новорожденного дня. Ты, Кошечка, послушай, как я буду бить, а затем послушаешь мою Внучку. Мы сообщим время, а затем продолжим наш разговор.

В неподвижной ночной тиши прозвучал перезвон, известивший о том, что истекли пятнадцать минут первого часа. Где-то за окном скрытный браконьер, тихо прокравшийся, чтобы стащить яйца из близлежащего курятника, на мгновение замер, а затем самодовольно ухмыльнулся и направился дальше — по направлению к другому окну, за которым ждала своей минуты Внучка. И когда тень браконьера пересекла ее окно, она тоненько зазвонила. Браконьер снова остановился, а затем, прикрывая руками глаза от бликов света, попытался заглянуть в комнату.

— Светящиеся часы, — сказал он, — запросто могут до смерти напугать любого, даже самого лучшего вора!

Сказав так, он пошел дальше, миновал окно и скрылся в тени, откуда вскоре донеслось слабое бормотанье и протестующие вопли растревоженных кур.

В старом доме стояла такая тишина, какая бывает лишь в старом доме. Доски скрипели. Ступеньки шептали, жалуясь, что они не могут оставаться в столь тяжелом положении так долго. По всему дому слышался торопливый топот маленьких ножек и, конечно же, нескончаемое «тики-так, тики-так, тики-так», и еще: «так-так-так», или громкое Дедушкино «тик-так, тик-так, тик-так». Все это были обычные звуки обжитого дома.

Ночь тянулась медленно. Луна на улице шла своим путем, оставляя вокруг дома темные тени. Ночная живность вышла и занялась своими законными делами. Маленькие лисы рискнули выйти из своих нор, чтобы бросить свежий взгляд на земную жизнь.

Ночь медленно тянулась, и представители ночной цивилизации бродили по окрестностям, каждый своею тропой. Скрытные коты подстерегали свою добычу, и часто их прыжки чередовались с проклятьями, произносимыми на кошачьем языке и означавшими, что несчастливый кот промахнулся.

И, наконец, в восточной части неба тени стали светлеть, а затем тусклые красные полоски появились там, и солнце своими чуткими пальцами стало ощупывать перед собой дорогу, освещая вершины дальних холмов и еще более усиливая темноту лежащих внизу долин. Вдруг где-то рядом хрипло прокукарекал петух, почуяв первый признак нового дня. На мгновение вся потрясенная Природа замерла, а затем послышался внезапный шорох и понялась суета — это ночные обитатели, получившие предупреждение о том, что рассвет уже не за горами, кинулись в подлесок, по своим домам. Ночные птицы разлетелись по своим веткам в темных лесных углах. Летучие мыши вернулись на колокольни. А дневные существа затеяли ту беспокойную возню, которая обычно предшествует полному пробуждению.

В Большой Зале дедушка продолжал:

— Тик-так, тик-так, тик-так.

Теперь он уже не говорил — это время дня не годилось для разговоров. Где-нибудь неподалеку могли быть люди, а часы не желали делиться своими секретами с невнимательными и недоверчивыми людьми.

Однажды Дедушка так отозвался о людях:

— Ох, эти люди, стремятся всему найти подтверждение. Им хотелось бы даже найти доказательства того, что они люди. Но как можно доказать какую-то вещь? — вопрошал Дедушка. — Если эта вещь настоящая, то ей не нужны доказательства, поскольку она сама доказывает свое существование. Но если вещь ненастоящая и ее нет, то никакое количество «доказательств» не докажет, что она есть. А значит, нечего и пытаться что-либо доказывать.

Свет стал ярче, а день — старше. Скоро в доме закипела работа: прибывшие сюда уборщицы включили свои механические приборы и наполнили тихий старый особняк шумом. Послышалось звяканье тарелок, и раздался гул голосов из цокольной части дома, где жила прислуга. Затем послышались знакомые шаги, и вошедший лакей сказал:

— Доброе утро, Дедушка. Позвольте вас, как водится, вытереть и протереть ваше лицо, то бишь циферблат.

Лакей подошел к старым часам, тщательно почистил стекло и проверил время. Затем он открыл переднюю крышку корпуса и, осторожно поднимая гири, подтянул цепи таким образом, чтобы можно было завести часы, не повредив старинных зубцов. Закрыв часы, он любовно похлопал их, а затем принялся натирать и без того до блеска отполированную поверхность.

— Славно, Дедушка, — сказал он, — теперь вы в порядке, опрятно выглядите и вполне готовы к приему тех зевающих идиотов, которые скоро сюда прибудут. Я лишь повешу ограждение, и все будет у нас в порядке.

Он взял специальную тряпку и полироль и отошел прочь, а затем очень аккуратно повесил проушину красной веревки на вбитый в стену крюк и перешел на другое место, чтобы повесить вторую проушину на такой же крюк, вбитый в другую стену. Теперь никто не смог бы приблизиться к «Дедушке», не зацепив при этом веревку или не попытавшись пролезть под ней.

Это был самый обычный день. Вскоре с улицы донесся шум Моторов, послышались вопли непослушных детей, сопровождаемые криками сердитых мамаш, а также шлепками, посредством которых они пытались призвать своих детей к порядку.

Главные двери отворились. Лакеи отступили, и тут же хлынул поток дурно пахнущей публики, скорее напоминавший стадо слонов во время гона, который еще называют брачным периодом, когда слоны бредут, не разбирая дороги. Эта волна представителей рода человеческого хлынула в Большую Залу.

— Мама, Мама, хочу пи-пи, хочу пи-пи! — завопил какой-то малыш.

— Ш-ш-ш! — предупредила его мать. Тогда малыш завопил громче:

— Мама, мама, хочу пи-пи, хочу пи-пи!

Мама резко нагнулась и пухлой ладонью отвесила мальчугану солидный шлепок. Наступила минута молчания, а затем послышалось странное журчание. Мальчуган смущенно сказал:

— Мама, я уже! — и он указал ей на мокрые штаны и на образовавшуюся под ним лужу. От стены отделился один из лакеев. Покорно вздохнув, он вышел вперед со шваброй и ведром, как будто такие вещи были обыденным делом.

Из темноты, зиявшей под перегруженным посетителями диваном, выглядывали два любопытных зеленых глаза. Здесь, под диваном, было любимое место Черно-белой Кошки, откуда она почти ежедневно, как зачарованная, наблюдала за недисциплинированными детьми и неряшливыми мамашами, которые вваливались в этот старый дом, что-то обсуждали, что-то обдумывали и повсюду оставляли обертки из-под шоколадных конфет, картонные стаканчики и все что угодно — на мебели и на полу, — даже не думая о том, сколько хлопот они доставляют другим.

Дедушка, который стоял в конце Большой Залы, наблюдал за всем с невозмутимым видом. Он лишь отчасти смутился, когда какой-то маленький мальчик разбежался по залу с такой силой, что смог остановиться только благодаря красной веревке. Один из слуг быстро подбежал к шалуну и схватил его за воротник в тот самый момент, когда он готовился нырнуть под веревку.

— Держись подальше отсюда! — прорычал слуга, развернув мальчика и шлепнув его для придания скорости пониже спины.

Эта толпа питалась не только конфетами, но и духовной пищей. Гости вглядывались в висевшие на стенах картины, широко разевая при этом рты и не переставая жевать большие куски какой-то дряни. Вся окружающая обстановка была для них непривычной, и они едва могли поверить в то, что их удостоили чести познакомиться с некоторыми фрагментами прошлого. Хотя на самом деле они хотели лишь одного — узнать, сколько денег они получат в день зарплаты на следующей неделе!

Все, даже плохое, когда-нибудь кончается. Правда, часто нам кажется, будто плохое длится намного дольше, чем хорошее. Нам кажется, что хорошие моменты в нашей жизни заканчиваются еще до того, как мы успеем их заметить, а вот плохие… Ох, это совсем другое дело! Нам кажется, будто они длятся и тянутся бесконечно долго. Но понятно, что конец этому неизбежно наступит. Так произошло и в этот день. Когда темнеющие тени проникли в окна, толпа поредела, и с улицы донесся рев множества моторов — как будто мимо дома проехал громадный автобус дальнего следования. Затем толпа поредела еще больше, пока не осталось всего два или три посетителя, а потом один или два, а после — ни одного. Облегченно вздохнув, весь штат уборщиков, подобно стае саранчи, разбежался по зданию, подбирая бумажки, картонки, палочки из-под фруктового мороженого — всякий разноцветный мусор, брошенный где попало неряшливыми представителями рода человеческого.

На улице вокруг дома предстояло убрать кучи битого стекла, бутылок из-под лимонада, картонные пакеты, а под некоторыми кустами можно было обнаружить даже фрагменты женского нижнего белья. Наблюдавшие за всем этим животные были изрядно удивлены беззаботностью людей, которые сняли с себя отдельные предметы одежды, но потом позабыли надеть их снова. И конечно, животные никак не могли понять главного — зачем вообще людям нужна одежда. Ведь рождались то они без нее, разве не так? И животные в который раз убеждались в том, о чем они так часто говорили между собой: странности дурного поведения людей необъяснимы.

И вот, наконец, долгожданная ночь наступила. В доме включили огни, чтобы Семейство могло собраться, подсчитать выручку и подвести баланс доходов и убытков за этот день, а также выяснить, сколько истреблено растений и сколько разбито окон, поскольку почти не было дня, чтобы какой-нибудь сопливый маленький разбойник не швырнул кирпич в стекло оранжереи. В конечном счете, все дела сделаны, баланс подведен. Ночной сторож, вооруженный фонариком и персональным хронометром, строго по расписанию заглянул буквально во все уголки дома. Огни погасили, и сторож — один из нескольких — отправился в местную службу охраны.

Черно-белая Кошка прокралась в Большую Залу через приоткрытое окно и степенно подошла к Дедушке:

— Я только что поужинала, Дедушка, — сказала она, облизывая розовым язычком свой ротик. — Я не представляю, как ты можешь постоянно ходить и при этом ничего не есть, удовлетворяясь лишь тем, что твою цепь время от времени потянут за гирю. Ты ведь, наверное, голоден! Мы могли бы пойти с тобой, чтобы поохотиться на одну или двух птичек. А если хочешь, я могу поймать для тебя мышь.

Откуда-то из глубины Дедушкиного горла донесся смешок, но сам он при этом ничего не сказал. Просто время для этого еще не пришло. Всем известно, что часы никогда не начинают говорить прежде, чем наступит без четверти полночь, поскольку это преддверие колдовского часа, когда все вокруг приобретает волшебные свойства. В эту пору весь мир, кажется иным, и каждый, кто прежде, казалось бы, не умел говорить, обретает способность выражать свои мысли. Дедушка пока еще мог только думать и произносить свое обычное «тик-так, тик-так, тик-так».

А в той комнате, которая некогда служила местом уединения для очень знатной леди, Внучка мысленно возвращалась к событиям минувшего дня. Она считала, что сегодня ей очень повезло, поскольку она уцелела и не упала со своей подставки, когда двое каких-то подравшихся друг с другом хулиганов споткнулись о веревку и упали к ее, Внучкиным, ногам. К счастью, двое бдительных слуг скрутили этих двоих и бесцеремонно вывели за дверь, где передали их охранникам, которые, в свою очередь, схватили хулиганов и вышвырнули за пределы имения. Вспоминая об этом ужасном эпизоде, Внучка так задрожала от страха, что в ее горле раздался какой-то металлический скрежет. Тогда она стала думать о том, как ей было приятно, когда ранним утром к ней подошел молодой лакей, который помог ей совершить утренний туалет, затем накормил ее, подтянув вверх ее гири, а потом весьма и весьма деликатно выставил точное время, чтобы она могла играть мелодию и отбивать время абсолютно синхронно с Дедушкой.

Все было тихо, как бывает только в старинном доме. Часы все шли, повторяя свое монотонное «тик-так». Дорожные часы шептали «тики-так, тики-так, тики-так» и ждали, когда наступит без четверти двенадцать, чтобы рассказать об одном из своих приключений. А Черно-белая Кошка глядела на Дедушкины стрелки и смиренно вздыхала, понимая, что время еще не настало, — ведь невозможно заставить часы говорить, прежде чем за пятнадцать минут до полуночи. Черно-белая Кошка прошла через всю Залу и мягко вскочила на старый сундук. Она улеглась на его тканую обивку, вытянулась й заснула. Но не надолго. Птицы, которые, не переставая, скандалили за окном, то и дело будили ее, отчего Кошка подкралась к окну и стала мяукать на глупых птиц.

— Ах, если б я только могла открыть это окно, — разгневанно вскричала Кошка, — я преподнесла бы вам, несносные птицы, парочку уроков, от которых вам бы не поздоровилось!

Одна птица увидела в комнате черную кошку и с тревожным криком отлетела от окна.

Наконец Дедушка зазвенел музыкальными переливами и пробил половину двенадцатого часа ночи. Внучка сыграла мелодию и пробила то же время. Казалось, Дорожные Часы ускорили свой ход, повторяя «тики-так, тики-так, тики-так». А Кошка, приоткрыв один глаз, взглянула на Дедушкин циферблат, чтобы убедиться, что до двенадцати осталось всего полчаса.

— Тик-так, тик-так, тик-так, — твердили часы в унисон. И вдруг внутри у Дедушки послышался металлический скрежет, а затем раздался рокот — это цепь стала двигаться, опуская вниз гирю. Наступила без четверти полночь. Дедушка с удовольствием пропел перезвон. Четверть до полуночи — это примерно то время, когда кончается один цикл и начинается обратный цикл.

— А теперь, — подумал Дедушка, — настало время для РАЗГОВОРА!

— Дедушка, Дедушка! Чур, я буду говорить первой! — вскричала Черно-белая Кошка, которая при этом вскочила на все четыре лапы, прыгнула на пол и замерла перед длинным полированным корпусом Дедушки.

Луна за окном сияла несколько ярче, чем прежде, поскольку приближалось полнолуние, и эта ночь выдалась ясной. По небу не летели грозовые тучи, и не было ветра, от которого во дворе трещали бы ветви деревьев. Все было тихо, все было спокойно, и яркая луна заглядывала в дом.

— Что ж, юная Кошечка, — сказал Дедушка, — ты требуешь, чтобы тебе первой предоставили слово, так? Однако мне кажется, что ты и так заговорила первой. Но прежде скажи, о чем ты хотела бы поговорить, дитя мое?

Черно-белая Кошка прервала свой вечерний туалет и, приподнявшись на лапах, сказала:

— Дедушка, я много думала о том, что ты рассказывал нам вчера ночью. Прежде всего, я размышляла над тем, что ты говорил о Маятнике. Так вот, Дедушка, если добро и зло попеременно меняют друг друга с каждым взмахом Маятника, то значит, у них недостаточно времени, чтобы творить добро или зло, поскольку взмах Маятника длится примерно одну секунду. Я правильно понимаю? Что ты на это ответишь, Дедушка?

Кошка присела на задние лапы, распушив хвост. Она сидела напряженно, словно ожидая, что Дедушка вот-вот обрушится на нее с гневом и нарушит ее равновесие. Но нет, Дедушка обладал старческой мудростью и терпимостью. Он лишь откашлялся с металлическим скрежетом в горле и сказал:

— Но ведь ты же не думаешь, милая моя Кошечка, что Маятник Вселенной делает один взмах в секунду?

Этот период длится тысячи и тысячи лет. Видишь ли, юная Кошечка, время есть понятие очень относительное. Здесь, в Англии, где мы с тобой находимся, сейчас без четырнадцати минут двенадцать. Но в других странах сейчас совершенно иное время. И, скажем, если бы ты внезапно оказалась в Глазго, то узнала бы, что сейчас там на самом деле не без четырнадцати, а, возможно, все еще без пятнадцати двенадцать. Все это действительно очень загадочно, и понятно, что мои исчисления ограничены ходом моего собственного внутреннего маятника.

На мгновение Дедушка замолчал и вздохнул, в то время как у него внутри очередное звено цепи попало на зубец колеса. Затем, когда гиря перестала опускаться, он продолжил говорить:

— Запомни, Кошечка, что у нас, часов, единицей измерения являются сутки, то есть двадцать четыре часа. В каждом часе шестьдесят минут, а в каждой минуте шестьдесят секунд. Это значит, что в каждом часе три тысячи шестьсот секунд. Следовательно, за двадцать четыре часа маятник сделает восемьдесят шесть тысяч четыреста колебаний — при условии, что он будет делать один взмах в секунду.

— Фью! — присвистнула Кошка. — Так МНОГО? Ох, для меня это просто непостижимо! — И Черно-белая Кошка еще с большим восхищением посмотрела на Дедушку.

— Да, — вдохновенно, поскольку это была его излюбленная тема, сказал Дедушка, и при этом его механизм зазвучал еще громче, — но Маятник Вселенной устроен совершенно иначе, ведь мы имеем дело с суточными периодами, тогда как в реальном времени за пределами Земли наш мир преодолевает период в один миллион семьсот двадцать восемь тысяч лет в каждом цикле, и все циклы делятся на четверти. Это точно так же, как я отбиваю час, четверть, половину и три четверти часа. Как видишь, мы следуем доброй традиции. Время во Вселенной следует четвертями. И мы, домашние часы, также отбиваем четверти.

Черно-белая Кошка с умным видом кивнула, как будто поняла все, что было сказано, и как будто вся эта сложная наука была ей по силам. Затем она спросила:

— Но Дедушка, а что же происходит с Маятником в конце его амплитуды? Помнишь, ты сказал, что он останавливается на какую-то долю одной доли секунды. Но ведь это же очень много, если считать в «реальном времени»?

Дедушка усмехнулся сам себе и сказал:

— Да, верно, но, имея целых миллион семьсот двадцать восемь тысяч лет, неужели мы не можем позволить Маятнику сделать паузу на несколько лет в конце каждого взмаха? Однако все это довольно сложно. Даже не каждый человек способен это понять. Да и не все часы это понимают. Мы не можем допустить, чтобы твой мозг лопнул от перенапряжения, маленькая киска. Поэтому давай лучше оставим эту непростую тему.

— Но Дедушка, я хочу спросить еще кое о чем, — сказала Черно-белая Кошечка. — Если Бог находится на одном конце амплитуды, а Сатана — на другом, тогда как они находят время для того, чтобы творить Добро или Зло?

Стекло, прикрывавшее Дедушкин циферблат, просияло под ярким лунным светом, а затем, через мгновение или два, он ответил:

— Из всех этих лет, в течение которых происходят колебания, у нас остается порядка двух тысяч лет в конце каждого колебания. Тогда один интервал в две тысячи лет у нас будет хорошим, а следующие две тысячи лет будут плохими. Однако, — поспешно сказал Дедушка, — мне нужно остановиться. Пришла пора мне и Внучке пробить полночь. В этот час вся Природа может свободно изменяться, когда один день умирает и рождается новый день. А Маятник, раскачиваясь, направляется сперва к Добру, а затем движется в сторону Зла. Но после он следует от Зла — к Добру. Прошу прощения, — сказав так, Дедушка резко замолчал, а колесики у него внутри зажужжали, и, опускаясь, пророкотала гиря. А потом из длинного Дедушкиного корпуса донесся полночный перезвон, после чего часы громко пробили двенадцать раз. Сразу же за Дедушкой вступила Внучка, точно повторив мелодию и бой.

Лежавшие на маленьком столике Дорожные Часы проворчали:

— Что за болтливая пара! Как можно тратить столько времени на личные разговоры. Фу!

«Дедушка» — здесь — «дедушкины часы» — так в Англии и Америке называют старинные напольные часы. — Прим. перев.

«Внучкины часы» — так в Англии и США называют напольные часы, которые обычно бывают меньше «дедушкиных». Их размеры обычно составляют 42×54 дюйма. — Прим. перев.

Глава 9