Тибетский лама

Глава 2

Легко быть мудрым, когда события давно позади. Работа над книгой возвращает мою память к прошлому. В годы невзгод я часто вспоминаю слова Старой Яблони:

— Маленькая Кошечка, это еще не конец. У тебя есть цель в жизни.

Потом я часто думала, сколько она проявила доброты, подбадривая меня. Теперь, на закате своей жизни, я знаю гораздо больше, и я гораздо чаще чувствую себя счастливой. Если меня не видят хотя бы пять минут, я тут же непременно слышу:

— Где Фиф? С нею все в порядке?

И я теперь точно знаю, что это делается ради меня самой, а не только из-за моего внешнего вида. В моей юности все было иначе. Я была просто занятным экспонатом, или, как это сейчас называют, «предметом для разго­вора».

У мадам Дипломат было две навязчивые идеи. Она была одержима идеей, что она должна все выше и выше подниматься по французской социаль­ной лестнице и что она, несомненно, добьется в этом успеха, показывая меня людям. Это приводило меня в изумление. Она ненавидела кошек (делая вид, что любит меня, только на людях) и не позволяла мне входить в дом, пока у нее не появлялись посетители. У меня до сих пор сохрани­лось воспоминание о первом подобном «шоу».

Это было в жаркий солнечный день, я как раз гуляла в саду. Некоторое время я изучала цветы, наблюдая за пчелами, которые уносили пыльцу на своих лапках. Потом я переключилась на ствол тополя. Здесь недавно успела побывать соседская собака и оставила послание, которое мне хо­телось прочитать.

Я время от времени бросала взгляды через плечо, чтобы убедиться, что ничто мне не угрожает, когда я посвящу все свое внимание изучению послания. Мой интерес к нему постепенно увеличивался, и я перестала замечать, что происходит вокруг меня. Вдруг я почувствовала, как меня хватают грубые руки, отрывая от созерцания собачьего послания.

— Пшшш! — зашипела я, прыжком освобождаясь от грубых рук, резко оттолкнувшись задними ногами. Я быстро вскарабкалась по древесному стволу и посмотрела вниз.

«Сначала всегда убеги, а потом осматривайся, — учила меня моя Мама. — Лучше зря убежать, чем остановиться и навсегда лишиться такой воз­можности».

Я посмотрела вниз. Там стоял садовник Пьер, держась за кончик своего носа. Сквозь его пальцы просачивалась струйка алой крови. С нена­вистью посмотрев на меня, он нагнулся, поднял камень и швырнул его изо всех сил. Мне удалось увернуться, спрятавшись за стволом, но дерево так затряслось от удара, что я едва удержалась на нем.

Он уже нагнулся за следующим камнем, когда кусты за ним раздвинулись и появилась мадам Альбертин, бесшумно подошедшая по покрытой мхом земле. Бросив взгляд на происходящее, она быстро выдвинула ногу вперед, и Пьер повалился на землю лицом вниз. Она схватила его за воротник и рывком поставила на ноги. Как следует его встряхнув — это был маленький человечек, — она повернула его вокруг оси.

— Запомни, если ты нанесешь вред этой кошке, я тебя УБЬЮ! Мадам Дипломат послала тебя для того, чтобы ты нашел ее, грязная свинья, а не делал ей больно.

— Кошка выпрыгнула у меня из рук, я стукнулся о дерево и у меня из носа пошла кровь, — пробормотал Пьер. — Я вышел из себя от боли.

Мадам Алъбертин пожала плечами и повернулась ко мне.

— Фифи, Фифи, иди к Маме, — позвала она.

— Иду, — закричала я, обхватывая передними лапами ствол дерева и соскальзывая вниз.

— Сейчас ты должна очень хорошо себя вести, маленькая Фифи, — сказала мадам Альбертин. — Любовница* хочет показать тебя своим гостям.

* Игра слов: «Mistress» означает и хозяйка, и любовница.— Прим. перев.

Это название всегда меня забавляло. У мсье ле Дюка была любовница в Париже, как же могла быть любовницей мадам Дипломат?

«Но, — подумала я, — если ей нравится, чтобы ее называли «Любовни­цей», это не должно меня беспокоить!»

Это были очень странные и нелогичные люди.

Мы вместе пересекли лужайку. Мадам Альбертин держала меня на руках, чтобы мои лапки оставались чистыми для показа гостям. Мы поднялись по широким каменным ступенькам — я успела заметить мышь, стреми­тельно бросившуюся в нору под кустом, — и пересекли веранду. Сквозь открытые двери я увидела группу сидящих людей, которые щебетали, как стая скворцов.

— Я принесла Фифи, мадам! — сказала мадам Альбертин. «Любовница» вскочила на ноги и осторожно взяла меня у моего друга.

— О моя дорогая, любимая, маленькая Фифи! — воскликнула она, пово­рачиваясь так быстро, что у меня закружилась голова.

Женщины повскакивали на ноги и окружили меня тесным кольцом, возгласами выражая свое восхищение. В те дни Сиамские Коты были большой редкостью во Франции. Даже находившиеся в комнате мужчи­ны подошли поближе, чтобы посмотреть на меня. Моя черная мордочка, голубые глаза и светло-бежевое туловище, заканчивающееся черным хвостом, казалось, очень их заинтересовали.

— Редчайшая из редких, — сказала «Любовница». — Замечательная родословная, стоит она целое состояние. Такая ласковая, по ночам она спит со мной.

Я завизжала, чтобы выразить свой протест против подобной лжи, и все в страхе отпрянули назад.

— Это она просто разговаривает, — сказала мадам Альбертин, которой было приказано оставаться в салоне «на всякий случай». Подобно моему, лицо мадам Альбертин выражало удивление по поводу того, что «Любовница» говорит такую явную ложь.

— О Рени, — сказала одна из дам, — когда вы поедете в Америку, ты должна взять ее с собой. Американские женщины, если они полюбят тебя, могут сильно помочь карьере твоего мужа, а Маленькая Кошечка, конечно, привлечет их внимание. «Любовница» так поджала свои тонкие губы, что ее рот полностью исчез.

— Взять ее? — спросила она с сомнением. — Как же я могу это сделать? Это причинит ей неудобства, а потом возникнут трудности, когда мы будем забирать ее обратно.

— Чепуха, Рени, ты меня удивляешь, — ответила ее подруга. — У меня есть знакомый ветеринар, который даст тебе лекарство, чтобы усыпить ее на все время воздушного перелета. Вы сможете поместить ее в обитый войлоком ящик как дипломатический багаж.

«Любовница» кивнула головой.

— Да, Антуанетта, дай мне, пожалуйста, этот адрес, — ответила она.

Некоторое время я оставалась в салоне, пока люди выражали свое восхи­щение моей фигурой, изумлялись длине моих ног и черноте моего хвоста.

— Я думал, все лучшие виды сиамских котов должны иметь изогнутый хвост, — сказал один из гостей.

— О, нет, — уверенно заявила «Любовница», — сиамские коты с изогну­тыми хвостами сейчас не в моде. Чем прямее хвост, тем лучше кот. Короче говоря, мы собираемся свести ее с котом, тогда мы сможем предложить вам котят.

Вскоре мадам Альбертин покинула салон.

— Фу! — воскликнула она. — Лучше иметь дело с четвероногими котами, чем с этой двуногой их разновидностью.

Я быстро посмотрела вокруг — никогда раньше я не видела двуногих котов и не могла себе представить, как им удается обходиться двумя ногами. Но позади меня не было ничего, кроме закрытой двери, так что я в недоумении покачала головой и пошла следом за мадам Альбертин.

Уже стемнело, легкие капли дождя стекали по стеклам окон, когда в комнате мадам Альбертин резко зазвонил телефон. Она поднялась, что­бы ответить, и тишину нарушил пронзительный голос «Любовницы»:

— Альбертин, кошка у вас?

— Да, мадам, она еще не слишком хорошо себя чувствует, — ответила мадам Альбертин.

Голос «Любовницы» стал на октаву выше:

— Я же говорила вам, Альбертин, она не должна быть в доме, если здесь нет гостей. Немедленно вынесите ее на улицу. Я вас держу только по своей доброте, от вас нет никакой пользы!

Мадам Альбертин неохотно надела тяжелое шерстяное вязаное пальто, с трудом натянула плащ и закутала голову шарфом. Взяв меня на руки, она закутала меня в платок и спустилась по задней лестнице. Зайдя в комнату для прислуги, чтобы взять фонарь, она вышла на улицу.

Резкий порыв ветра ударил в наши лица. Низко в ночном небе проноси­лись облака, гонимые ветром. С высокого тополя донесся угрюмый крик совы, когда наше появление спугнуло мышь, за которой она охотилась. Ветки деревьев были мокрыми от дождя, и, когда мы их задевали, они сбрасывали на нас свой водяной груз. Тропинка была скользкой и идти по ней в темноте было трудно. Мадам Албертин осторожно пробиралась вперед, при слабом свете фонаря выискивая место, куда можно поставить ногу, и бормоча проклятия в адрес мадам Дипломат и всего, что ей довелось от нее вынести.

Перед нами в тени деревьев неясно вырисовывалась каморка для хране­ния садовых инструментов — более темная заплата в окружающем нас мраке. Она толчком открыла дверь и вошла. Цветочный горшок, задетый ее просторными одеждами, со страшным грохотом свалился на пол. Против моей воли мой хвост распушился от страха и резкие складки обозначились вдоль позвоночника. Освещая дорогу фонарем, мадам Альбертин прошла вглубь сарая, где лежала куча газет, служивших мне постелью.

— Хотела бы я видеть Эту Женщину на подобном месте, — пробормотала она. — Это избавило бы ее от некоторых причуд.

Она осторожно опустила меня на место, проверила, чтобы для меня была вода — я никогда не пила молока, только воду, — и положила рядом со мной несколько объедков лягушачьих лапок. Потрепав меня по голове, она медленно вышла и закрыла за собой дверь. Удаляющиеся звуки ее шагов заглушались воем ветра и перестуком дождя по железной крыше. Я ненавидела это место. Часто люди вообще забывали обо мне, и я не имела возможности выйти, пока не откроется дверь. Очень часто я оста­валась здесь без еды и питья по двое-трое суток. Кричать было бесполез­но, потому что каморка стояла слишком далеко от дома, спрятанная в рощице далеко за всеми остальными постройками. Я лежала здесь голод­ная, в горле у меня пересыхало, и ждала, что кто-нибудь в доме вспомнит, что меня уже что-то слишком давно не видно, и придет посмотреть, что со мной происходит.

Теперь все иначе. Здесь со мной обращаются как с человеком. Хотя все мы почти голодаем, у меня всегда есть еда и питье и я сплю в спальне на своей собственной настоящей кровати. Когда я оглядываюсь на прошлое, мне кажется, что это было путешествие через нескончаемую ночь, а теперь я вышла на солнечный свет и греюсь в лучах любви.

В прошлом мне приходилось остерегаться тяжелых ног. Теперь КАЖ­ДЫЙ заботится обо МНЕ! Мебель никогда не сдвигают, пока мне не будет точно известно, куда ее поставят, потому что я старая и слепая и больше не могу позаботиться о себе сама. Как говорит Лама, я нежно любимая бабуся, наслаждающаяся счастьем и покоем. Сейчас, когда я диктую эти строки, я сижу в комфортабельном кресле и греюсь под теплыми солнечными лу­чами.

Но все, что связано с тем местом, все Дни Мрака, до сих пор преследуют меня, как обломки кораблекрушения.

Меня охватило странное волнение. Тихонько, так как я еще не была уверена в себе, я запела. Я ходила по саду в поисках ЧЕГО-ТО. Мое желание было смутным, но очень настойчивым. Сидя у открытого окна и не отваживаясь войти, я слышала, как мадам Дипломат говорит по телефону:

— Да, она звонила. Я отправлю ее немедленно, и вы завтра ее получите. Да, мне хотелось бы продать котят как можно скорее.

Немного времени спустя ко мне подошел Гастон и посадил меня в душ­ный деревянный ящик с надежно закрывающейся крышкой. Запах в ящике, несмотря на спертость воздуха, был ОЧЕНЬ интересным. В нем переносили бакалейные товары. Лягушачьи лапки и улиток. Сырое мясо и те зеленые штучки.

Я настолько заинтересовалась, что едва заметила, как Гастон поднял ящик и понес меня в гараж. Некоторое время ящик спокойно стоял на цементном полу. От запаха масла и бензина я почувствовала себя плохо. Наконец опять вошел Гастон, открыл большую переднюю дверь и завел нашу вторую машину, старый «ситроен».

Довольно грубо бросив мой ящик в багажное отделение, он сел за руль, и мы тронулись. Это была ужасная поездка, мы так быстро разворачива­лись на поворотах, что мой ящик постоянно сползал, глухо ударяясь о стенки багажника. На следующем повороте все повторялось. Было абсо­лютно темно, а попадавшие в мой ящик выхлопные газы вызывали у меня кашель и удушье. Мне казалось, что это путешествие никогда не кончится.

Наконец машина резко свернула в сторону, раздался ужасный пронзительный визг тормозов, и, когда машина выровнялась и опять помчалась вперед, мой ящик еще раз перевернулся, теперь уже вверх ногами. Я сползла по острым щепкам и оцарапала нос, который начал кровоточить. «Ситроен» сильно завибрировал, останавливаясь, и вскоре я услышала голоса. Багажное отделение открыли, и после минутного молчания нез­накомый голос произнес:

— Смотрите, кровь!

Мой ящик подняли, я чувствовала, как он раскачивался в руках того, кто его нес. Человек преодолел несколько ступенек, проникающий сквозь щели ящика свет померк, и я поняла, что нахожусь в доме или в сарае. Дверь закрыли, ящик подняли и поставили на стол.

Я услышала, как чьи-то руки скребут наружную поверхность, нащупывая замок, и крышка открылась. Внезапный свет ослепил меня.

— Бедная маленькая кошка! — услышала я женский голос.

Какая-то женщина продела под меня руки и вынула из ящика. Я чувство­вала себя слабой, больной, у меня кружилась голова от выхлопных газов, я была почти оглушена ужасной поездкой, и кровотечение из носа усили­лось.

Гастон побелел от страха.

— Я должен позвонить мадам Дипломат, — сказал незнакомый мужчина.

— Пожалуйста, не лишайте меня работы, — сказал Гастон. — Я вел машину очень осторожно.

Пока женщина вытирала кровь с моего носа, мужчина поднял трубку.

— Мадам Дипломат, — сказал мужчина, — ваша маленькая кошка боль­на, она недокормлена и ужасно ослаблена этой поездкой. Вы потеряете свою кошку, мадам, если не будете о ней лучше заботиться.

— Боже правый! — услышала я голос мадам Дипломат. — Столько волнений из-за какой-то кошки. За ней УХАЖИВАЮТ. Я не собираюсь нежить и баловать ее, я хочу иметь от нее котят.

— Но, мадам, — ответил мужчина, — если вы будете с ней так обращать­ся, у вас не будет ни котят, ни кошки. У вас сиамская кошка с замечатель­ной родословной, лучшая порода во всей Франции. Я это знаю, я воспи­тывал ее мать. Пренебрегать такой кошкой — все равно что использовать кольцо с бриллиантом для резки стекла.

— Я это знаю, — ответила мадам Дипломат. — Там рядом с вами шофер, я бы хотела с ним поговорить.

Мужчина молча передал трубку Гастону. Какое-то время поток слов мадам Дипломат был таким стремительным и едким, что они не достига­ли цели и утрачивали всякий смысл. Наконец, после длительных препи­рательств, они пришли к какому-то соглашению.

Я останусь — где я останусь? — пока мне не станет лучше. Гастон уехал, все еще продолжая вздрагивать при мысли о мадам Дипломат. Я лежала на столе, где мужчина и женщина хлопотали надо мной. Я почувствовала как будто слабый укол и, прежде чем я смогла это осознать, уснула.

Это было очень своеобразное ощущение. Мне снилось, что я на Небесах и со мной разговаривает множество кошек, спрашивая, откуда я пришла, чем я занимаюсь, кто были мои родители. Они тоже говорили на лучшем французском, на каком говорят Сиамские Кошки!

Я устало подняла голову и открыла глаза. Мой распушенный хвост и складки по всей длине позвоночника вызвали удивление окружающих. На расстоянии нескольких дюймов от меня была дверь из проволочной сетки. Я лежала на чистой соломе. За решетчатой дверью находилась большая комната, в которой было полно кошек разных видов и несколько маленьких собак. Моими соседями по обе стороны были Сиамские Кошки.

— А-а! Обломки кораблекрушения зашевелились! — сказала одна из них.

— Моя милая! Когда тебя внесли, твой хвост был опущен, — сказала другая.

— Откуда ты пришла? — прокричала Персидская Кошка с другого конца комнаты.

— От этих кошек можно заболеть, — проворчал какой-то пудель из ящика на полу.

— Да, — пробормотала маленькая собачка, находящаяся вне поля моего зрения, — этих дам надо вышвырнуть обратно домой.

— Вы только послушайте, какие слухи распускает эта собака-янки, — сказал кто-то рядом, — она здесь находится слишком недолго, чтобы получить право говорить. Она просто нахлебник, вот кто она такая!

— Меня зовут Чава, — сказала кошка, сидящая справа. — Мне удалили яичники.

— Меня зовут Сонг Тью, — сказала кошка слева. — Я подралась с собакой, это было здорово! Ты увидишь эту собаку. Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО хорошо ее обработала!

— Меня зовут Фифи, — робко представилась я, — я не встречала ни одной Сиамской Кошки, кроме моей покойной Мамы и себя самой.

На какое-то время в большой комнате наступила тишина, которая вскоре сменилась всеобщим шумом, когда вошел человек, разносящий пищу. Все заговорили сразу. Собаки требовали, чтобы их покормили первыми, кошки обзывали собак эгоистичными свиньями, раздавался грохот таре­лок, на которые накладывали еду, и бульканье воды, заполняющей сосу­ды для питья. Потом раздалось громкое чавканье — это собаки присту­пили к еде.

Подошел мужчина и посмотрел на меня. Вошла женщина и тоже подош­ла ко мне.

— Она проснулась, — сказал мужчина.

— Очаровательная маленькая кошечка, — сказала женщина. — Мы должны подлечить ее, в таком состоянии она не сможет иметь котят.

Они принесли мне обильную порцию пищи и перешли к другим. Я чувствовала себя не слишком хорошо, но подумала, что было бы призна­ком дурного воспитания, если бы я отказалась есть, поэтому села и вскоре справилась со всей порцией.

— А! — сказал мужчина, возвращаясь. — Она голодная.

— Давайте перенесем ее в Аннекс, — сказала женщина. — Там она получит больше солнца, к тому же я думаю, все эти животные беспокоят ее.

Мужчина открыл мой ящик и, убаюкивая меня, понес через комнату и вышел через дверь, которой я раньше не замечала.

— До свидания, — громко закричала Чава.

— Приятно было с вами познакомиться, — воскликнула Сонг Тью. — Напомните обо мне Котам, когда вы с ними встретитесь!

Мы вышли через дверь и попали в освещенную солнцем комнату, в центре которой стояла большая клетка.

— Хотите поместить ее в обезьянью клетку, босс? — спросил мужчина, которого я оаньше не видела.

— Да, — ответил несший меня человек, — за ней требуется уход, так как она не понесет в том состоянии, в каком она сейчас находится.

Понесет? ПОНЕСЕТ? Что, предполагалось, я должна нести? Они думают, что я буду здесь работать и носить тарелки или что-нибудь еще?

Человек открыл дверь большой клетки и посадил меня туда. Здесь было очень мило, если не считать, что пахло дезинфекцией. В клетке находи­лись ветки деревьев, полки и очень милый выстланный соломой ящик, в котором я должна была спать. Я внимательно осмотрелась вокруг, пото­му что Мама учила меня особенно тщательно исследовать любое новое место, прежде чем там расположиться. Ветки деревьев были весьма прив­лекательны, так что я выпустила когти, чтобы показать, что я готова здесь устроиться. Пройдя по ветке, я обнаружила, что могу осмотреться вокруг, обнюхать ограду и увидеть, что происходит сверху.

Здесь имелось очень большое пространство, все пути вокруг и сверху были огорожены сеткой. Пол был уставлен маленькими деревьями и кустами. Пока я наблюдала, в мое поле зрения попал великолепный Сиамский Кот, совершавший свою прогулку. У него была прекрасная фигура, длинная и стройная, с мощными плечами и самым черным из черных хвостом. Медленно пересекая комнату, он пел самую лучшую любовную песню. Я слушала, замирая от восторга, но была слишком робкой, чтобы ответить ему. Сердце мое сильно билось и меня охватило очень странное чувство. Когда он исчез из поля зрения, я глубоко вздох­нула.

Какое-то время я сидела, ошеломленная, на самой высокой из веток. Мой хвост судорожно подергивался, а ноги так дрожали от переполнявших меня чувств, что вряд ли смогли бы меня выдержать. Что за Кот, какая великолепная фигура! Я легко могла себе представить его украшением Храма в далеком Сиаме и, казалось, видела, как одетые в желтые мантии жрецы приветствуют его, когда он лениво нежится на солнышке. И — а может я ошиблась? — я почувствовала, что он бросал взгляды в мою сторону и что ему все обо мне известно.

Моя голова закружилась от мыслей о будущем. Медленно, вся дрожа, я спустилась с ветки, вошла в спальный ящик и улеглась там, чтобы все обдумать.

В эту ночь я спала беспокойно, а на следующий день Человек сказал, что у меня нервное возбуждение от трудной езды и выхлопных газов. Я-то знала, отчего у меня нервное возбуждение! Всю ночь меня преследовали его красивая черная мордочка и длинный, величаво изгибающийся хвост.

Человек сказал, что я в плохом состоянии и нуждаюсь в отдыхе. Четыре дня я прожила в этой клетке, отдыхая и отъедаясь. А на следующее за этими днями утро меня повели в маленький домик, пространство вокруг которого было окутано сеткой.

Опустившись на пол и осмотревшись вокруг, я заметила сетку, отделяю­щую мое помещение от помещения Прекрасного Кота. Его комната была опрятной, хорошо ухоженной, его солома была чистой, и я заметила, что на поверхности воды в его чашке не плавают пылинки. Его там не было — я думаю, он сидел в закрытом садике, наблюдая за растениями.

Я сонно закрыла глаза и задремала. Меня разбудил дружеский голос, и я бросила робкий взгляд в направлении разделявшей нас сетки.

— Прекрасно! — сказал Сиамский Кот. — Рад видеть вас.

Его большая черная мордочка была прижата к сетке, его ясные голубые глаза передавали мне его мысли.

— Сегодня после обеда нас поженят, — сказал он. — Я рад этому, а вы? Залившись румянцем, я спрятала свою мордочку в соломе.

— О-о, не стоит так беспокоиться, — воскликнул он. — Мы делаем благородное дело, нас во Франции слишком мало. Вам это понравится, вот увидите! — засмеялся он, устраиваясь на отдых после утренней про­гулки.

Во время ланча зашел человек и долго смеялся, увидев, как мы сидим рядышком, разделенные только сеткой, и дружно исполняем дуэт. Кот вскочил на ноги и прорычал, глядя на человека:

— Убери эту ***** дверь с дороги!

При этом он использовал слова, которые опять заставили меня покрас­неть. Человек неторопливо отпер дверь, открыл ее, пристегнув для пре­досторожности, повернулся и оставил нас одних.

О, этот Кот! Какими пылкими были его объятья, какие слова он мне говорил! Потом мы, разгоряченные, лежали бок о бок, и вдруг меня пронзила мысль, заставившая меня похолодеть: я была не первой!

Я поднялась и побрела в свою комнату. Пришел человек и опять закрыл сетчатую дверь, разделявшую нас. А вечером он отнес меня обратно в большую клетку. Я крепко уснула.

Утром вошла женщина и отнесла меня в комнату, через которую я впер­вые попала в это здание. Она положила меня на стол и осторожно под­держивала, пока мужчина тщательно меня осматривал.

— Мне необходимо увидеться с хозяевами этой кошки, потому что с бедняжкой очень плохо обходятся. Смотри, — сказал он, показывая на мои левые ребра и нажимая там, где я до сих пор ощущала боль, — с ней происходило что-то очень нехорошее, а это слишком ценное животное, чтобы им так пренебрегать.

— Может быть, мы завтра туда отправимся и поговорим с ее хозяйкой? — Женщина, казалось, по-настоящему мной заинтересовалась.

— Да, мы отвезем ее обратно, — ответил мужчина, — заодно мы сможем получить свое вознаграждение. Я позвоню ей и скажу, что мы доставим ей кошку и заберем деньги.

Он снял трубку и переговорил с мадам Дипломат. Единственное, что ее волновало, так это то, что «доставка кошки» может стоить ей несколько лишних франков. После того как ее заверили, что этого не будет, она согласилась оплатить счет, как только я вернусь. Итак, было решено: я остаюсь до следующего полудня, а затем должна быть возвращена мадам Дипломат.

— Иди сюда, Жорж, — позвал мужчина, — отнеси ее опять в обезьянью клетку, пусть она там остается до завтра.

Жорж, старый сгорбленный человек, которого я не видела раньше, подо­шел ко мне, волоча ноги, и поднял меня с удивительной осторожностью. Посадив меня на плечо, он вышел из комнаты. Через Большую Комнату он меня пронес не останавливаясь, так что я не могла переброситься словом с остальными. Потом он вошел в Другую Комнату, где стояла Обезьянья Клетка, и закрыл за собой дверь. Несколько секунд он пытался потаскать передо мной кусок веревки.

— Бедняжка, — пробормотал он, — ясно, что за всю ее короткую жизнь с нею никто никогда не играл!

Еще раз я поднялась по наклонной ветке и осмотрела зарешеченное помещение. Это не всколыхнуло во мне никаких чувств, я знала, что у Тома было огромное количество Дам, и я — лишь одна из многих. Люди, знающие кошачью породу, всегда называют котов «Томами», а кошек «Дамами». Это не имеет ничего общего с родословной, а просто собира­тельное имя.

Одинокая ветка закачалась, сгибаясь под большой тяжестью. Пока я выжидала, Том спрыгнул с дерева и плюхнулся на землю. Взбираясь по стволу, он повторял это снова и снова. Зачарованная, я следила за ним. Потом мне стало ясно, что он делает утреннюю гимнастику! Лениво, так как у меня было более интересное занятие, я лежала на ветке и точила свои когти, пока они не начали блестеть, как лак на ногтях у мадам Дипломат. Утомившись, я крепко уснула в уютном тепле послеполуденного солнца.

Немного спустя, когда солнце уже не стояло прямо над головой, а отпра­вилось дальше по небу, чтобы дать тепло другой части Франции, меня разбудил тихий, звучащий по-матерински голос. С трудом посмотрев в окно — оно было почти вне досягаемости, — я увидела старую черную кошку, которая много-много раз видела лето. Она явно располнела, и я, глядя, как она, сидя на выступе оконной рамы, моет уши, подумала, как хорошо было бы с ней поболтать.

— А! — сказала она. — Ты уже проснулась. Я надеюсь, тебе здесь понра­вилось. Мы гордимся тем, что у нас самое лучшее обслуживание во Франции. Хорошо ли ты поела?

—    Да, спасибо, — ответила я, — за мной очень хорошо ухаживали. Вы мадам Владелица?

— Нет, — ответила она, — хотя многие думают, что это так. На мне лежит ответственная задача обучать Племенных Котов их обязанностям. Я про­веряю их перед тем, как они идут в обращение. Это очень важная работа, требующая большой аккуратности.

Несколько минут мы сидели, занятые своими мыслями.

— Как вас зовут? — спросила я.

— Баттербол*, — ответила она. — Я всегда была очень толстой, и моя шубка всегда блестела, как смазанная маслом. Но это было, когда я была значительно моложе, — добавила она. —Теперь у меня множество раз­ных задач, кроме ЭТОЙ, о которой я тебе уже говорила. Я также охраняю пищевые запасы, чтобы ни одна мышь не могла туда проникнуть.

*Butterball —масляный шар (англ.).

Она на минуту замолчала, представив себе все свои обязанности, а потом продолжала:

— Ты еще не пробовала нашу сырую конину? О, ты просто ОБЯЗАНА ее попробовать, пока ты еще от нас не уехала. Она просто восхитительна, самая лучшая конина, какую только можно купить. Я думаю, что мы ее получим на ужин, как раз несколько минут тому назад я видела, как Жорж — помощник, ты его знаешь — ее рубил. — Она сделала паузу, потом, удовлетворенная, продолжала: — Да, я УВЕРЕНА, что на ужин будет конина.

Мы сидели, задумавшись, и умывались. Потом мадам Баттербол сказала:

— Ну хорошо, мне пора идти. Я должна проследить, чтобы о тебе хорошо позаботились, — мне кажется, мой нос уже слышит Жоржа, несущего ужин!

Она спрыгнула с окна. В Большой Комнате позади меня я услышала крики и возгласы: «КОНИНА!», «Накормите сначала меня!», «Я проголо­дался, скорее, Жорж!».

Но Жорж не обратил на них никакого внимания. Вместо этого он прошел через Большую Комнату прямо ко мне и первой обслужил МЕНЯ!

— Тебе первой, Маленькая Кошечка, — сказал он. — Другие могут подождать. Ты самая спокойная, поэтому ты получишь первой.

Я в ответ замурлыкала, чтобы показать ему, что сполна оценила оказан­ное мне уважение. Он поставил передо мной большую порцию мяса. От него исходил чудесный запах. Я потерлась о его ноги и замурлыкала еще громче.

— Ты всего лишь Маленькая Кошечка, — сказал он. — Я тебе его порежу.

Он очень любезно порезал мясо на маленькие кусочки, а потом со слова­ми: «Приятного аппетита, Кошка!» направился в большую комнату, что­бы уделить внимание другим.

Мясо было удивительное, сладкое на вкус и мягкое для зубов. Вскоре я уже сидела и умывалась. Скребущий звук заставил меня поднять голову, и я увидела за окном черную мордочку со сверкающими глазами.

— Правда хорошо? — сказала мадам Баттербол. — Что я тебе говорила? Мы используем самую лучшую конину, какую только можно достать. Хотя подожди: на завтрак будет РЫБА! Любимое блюдо, я всегда пробую его сама. О! Спокойной ночи! — Она повернулась и убежала.

Рыба? Сейчас я не могла думать о еде, я была полностью сыта. Это так отличалось от того, что я получала дома,— там мне давали объедки, которые оставались после людей, перемешанные с дурацкими соусами, которые часто обжигали мой язык. Здесь кошки вели настоящий фран­цузский образ жизни.

Солнце скрылось на западе, и стало быстро темнеть. Птицы засуетились, спеша по домам, старые вороны стали сзывать своих друзей, чтобы обсу­дить события дня. Вскоре сумерки сгустились, и появились летучие мы­ши, их кожаные крылья поскрипывали всякий раз, когда они, описав круг, поворачивались, преследуя ночных насекомых. Из-за высоких то­полей пугливо выглянула оранжевая луна, как будто заколебавшись, сто­ит ли вторгаться в ночную тьму. Удовлетворенно вздохнув, я лениво запрыгнула в свой ящик и уснула.

Мне снился сон, и во сне всплыли все мои желания. Мне снилось, что кто-то меня ждет ради меня самой, ради общения со мной. Мое сердце исполнилось любви — любви, которую всегда приходилось подавлять, потому что никто в том доме, где я жила, не знал о стремлениях и желаниях маленькой кошки. Теперь, когда я уже старая взрослая кошка, я окружена любовью и плачу всем тем же. Сейчас нам часто приходится переносить трудности и нужду, но для меня это САМАЯ прекрасная жизнь — когда у меня есть семья и меня любят как равноправного ее члена.

Ночь прошла. При одной мысли о доме я становилась беспокойной и чувствовала себя больной. Какие еще испытания меня ждут? Получу ли я постель из соломы вместо старых сырых газет? Хотела бы я это знать. Потом в комнату проникли лучи дневного света. В Большой Комнате печально залаяла собака.

— Я хочу выйти, я хочу выйти, — повторяла она снова и снова, — я хочу выйти!

По соседству птица отчитывала своего самца за то, что он опоздал на завтрак. Постепенно оживали все дневные звуки. С колокольни донесся медный перезвон колоколов, призывая людей отбыть определенную службу.

— После мессы я собираюсь в город, хочу купить новую блузку, вы меня не подбросите? — услышала я женский голос.

Они отъехали раньше, чем я могла услышать, что ответил мужчина. Стук ведер напомнил мне, что скоро время завтрака. Из закрытого сеткой помещения донесся голос Прекрасного Тома, песней приветствующего новый день.

Вошла женщина, неся мой завтрак.

— Приветствую тебя, Кошка, — сказала она. — Ты должна хорошо поесть, потому что сегодня после полудня ты поедешь домой.

Я замурлыкала и потерлась о ее ноги, чтобы показать, что я все поняла. На ней было новое белье, все в оборочках, и, казалось, она была в прек­расном настроении. Я часто улыбалась про себя, думая о том, как мы, Кошки, хорошо понимаем людей! Часто мы можем судить о настроении человека по его белью. Как видите, у нас совсем другой подход.

Рыба была замечательной, но она была покрыта какой-то мукой или пшеничными отрубями, которые мне пришлось соскабливать.

— Правда вкусно? — раздался голос под окном.

— Доброе утро, мадам Баттербол, — ответила я. — Да, очень вкусно, но чем она покрыта?

Мадам Баттербол добродушно рассмеялась.

— О! — воскликнула она. — Очевидно, ты из деревни! Здесь нам ВСЕГДА— да, ВСЕГДА — дают по утрам злаки, чтобы мы получали все необхо­димые витамины.

— Но почему мне их не давали раньше? — упорствовала я.

— Потому что тебя лечили и ты их получала в жидком виде, — мадам Баттербол вздохнула. — Теперь мне нужно идти, всегда так много нужно сделать, а времени так мало. Я постараюсь тебя повидать перед тем, как ты уедешь.

Прежде чем я успела ответить, она спрыгнула с окна, и я услышала, как зашелестели кусты, через которые она пробиралась.

Из Большой Комнаты доносилась беспорядочная болтовня.

— Да, — говорил американский дог, — итак, я говорю ему: « Я не желаю, чтобы ты ходил вокруг моего фонарного столба! Всюду ты суешь свой нос, что-то высматривая и вынюхивая».

Тонг Фа, Сиамский Кот, прибывший поздно вечером, говорил Чаве:

— Скажите, мадам, нам не разрешат познакомиться с садом?

Я свернулась клубочком и уснула, все эти разговоры вызывали у меня головную боль.

— Положим ее в корзинку?

Я мгновенно проснулась. Через боковую дверь в мою комнату вошли мужчина и женщина.

— В корзинку? — переспросила женщина. — Нет, ОНА не нуждается в том, чтобы ее помещать в корзинку. Я повезу ее у себя на коленях.

Они подошли к окну и остановились, чтобы поговорить.

— Этот Тонг Фа, — задумчиво сказала женщина, — очень неприятно его усыплять. Можем ли мы что-нибудь с этим сделать?

Мужчина смущенно пожал плечами и почесал подбородок.

— Что можем МЫ сделать? Кот старый и почти слепой. У хозяина нет на него времени. Что же МЫ можем сделать?

Наступило долгое молчание.

— Не нравится мне это, — сказала женщина. — Это убийство!

Мужчина хранил молчание. Я забилась в угол клетки и старалась казаться как можно меньше. Старый и слепой? И это причина для вынесения смертного приговора? Забыв о годах преданности и любви, убить Старое Существо только потому, что оно не может за себя постоять? Мужчина и женщина прошли в Большую Комнату и осторожно вынули старого Тонг Фа из клетки.

Утро тянулось бесконечно долго. Меня одолевали мрачные мысли. Что может произойти со мной, когда я буду старой? Яблоня предсказывала мне, что я должна быть счастливой, но когда ты молод и неопытен, ожидание кажется бесконечным. Пришел старый Жорж.

— Вот тебе немного конины, Маленькая Кошечка. Поешь, потому что скоро ты поедешь домой.

Я замурлыкала и потерлась об его ноги, он остановился и потрепал меня по голове. Едва я закончила есть и занялась своим туалетом, как женщина пришла за мной.

— Мы уже едем, Фифи! — воскликнула она. — Домой к мадам Дипломат (старой ведьме).

Она взяла меня на руки и вынесла через боковую дверь. Мадам Баттербол уже ждала нас.

— До свидания, Фифи! — воскликнула она. — Поскорее приезжай пови­даться опять.

— До свидания, мадам Баттербол, — ответила я. — Большое спасибо за наше гостеприимство.

Женщина направилась к большой старой машине, где поджидал нас мужчина. Она села в машину, проверив, чтобы все окна были закрыты, потом сел мужчина и включил двигатель. Машина тронулась, и вскоре мы уже свернули на дорогу, ведущую к моему дому.

Глава 3